Людмила пришла на девятый день. Без звонка. Марина открыла дверь — думала, соседка Валя с пирогом, та уже два раза заходила с тарелками, молча ставила на стол и уходила. На пороге стояла женщина в чёрном пальто, за ней — парень лет двадцати пяти, рыжий, со спортивной сумкой.
— Я Людмила. Первая жена Гены. Заходить-то можно?
И уже шагнула внутрь. Не дождалась ответа. Обувь не сняла. Прошла на кухню, села на табурет у стены — на тот самый, Генин, который Марина после похорон отодвинула к батарее и не трогала. Парню сказала:
— Костя, сумку вон там поставь. Сядь пока.
Марина стояла и смотрела. Полтора года с Геннадием, год в браке. Он умер четвёртого марта, на работе, в диспетчерской. Инфаркт. Пятьдесят три года. Про первую жену говорил мало — развёлся давно, детей нет, общаться не с кем. Марина не лезла. У самой за спиной развод, взрослая дочь в Новосибирске. Познакомились на том же предприятии — она кладовщица, он диспетчер. Столовая, крыльцо, потом стал подвозить. Потом остался. Расписались в мае. Переехала к нему в однушку на Ленина — его квартира, приватизированная до первого брака.
Квартира, гараж, старый «Логан». Всё наследство. Не миллионы. Но Людмила пришла именно за этим.
— Чай будешь? — спросила Марина, потому что больше ничего не придумала.
— Не надо. Я по делу. Гена развёлся со мной в двенадцатом году. Через ЗАГС. Без моего согласия. Одним заявлением. Знаешь, как это делается?
— Нет.
— А делается просто. Если жену признали недееспособной через суд, муж подаёт заявление один. Месяц — и свободен. Вот так Гена и сделал. Только я не была больной. Диагноз был липовый. Экспертизу купили, решение суда получили, а я в это время в Серпухове сидела и не знала, что меня уже списали.
— Подождите…
— Нет, ты подожди. Если развод был оформлен по поддельным документам, значит, развода не было. А если развода не было, то Гена женился на тебе, будучи женатым на мне. А значит, ваш брак недействительный. А значит, ты не жена. А значит, ты не наследница. Всё, что он оставил, — моё.
Она говорила так, будто объясняла кассирше в «Пятёрочке», почему ей должны вернуть деньги за просрочку. Без надрыва. Без паузы. Будто это уже решено и осталось только оформить.
Людмила достала из сумки синюю картонную папку с завязками.
— Вот решение суда о признании меня недееспособной. Вот заявление Гены в ЗАГС. Вот свидетельство о расторжении. Копии, заверенные. Четырнадцать лет собирала.
Положила на стол. На тот же стол, где девять дней назад стояла кутья и гости молча ели блины.
— Квартира, гараж, машина — это всё должно быть моё. А ты — никто. Извини, по-другому не скажешь.
Костя всё это время сидел и молчал. Марина на него посмотрела — он смотрел в пол.
— У меня, кроме Кости, никого нет, — сказала Людмила. — Это сын Гены, кстати. Двадцать четыре года. Гена его не признал, но это решаемо. У тебя-то дочь есть, есть куда ехать. А нам — некуда. Ты по-человечески подумай.
По-человечески. Марину от этого слова потом мутило каждый раз.
Они просидели ещё минут десять. Людмила попила воды из Марининой кружки — не спросила, какая чья, взяла ту, что стояла ближе. Поставила в раковину. Сказала Косте:
— Пошли.
На пороге обернулась:
— Ты подумай. Не тяни. Я ждать не люблю.
На следующий день на работе к Марине подошла Зинаида из бухгалтерии. Зинаида знала всех и обо всём, и как она узнала — непонятно, но она уже знала.
— Мариш, это правда, что Генина первая жена объявилась? Говорят, он от неё не разведён был?
— Кто говорит?
— Ну люди. Она вроде уже в профком заходила — спрашивала насчёт выплаты от предприятия, ну, которую семье дают. Сказала, что она жена.
Марина поставила коробку на полку, медленно, аккуратно. Руки заняты — и хорошо.
— Она не жена. Они развелись в двенадцатом году.
— Ну не знаю. Она как-то очень уверенно говорила. И парня с собой привела, сына вроде.
— Зина, мне работать надо.
— Да я что, я ничего. Просто предупредить. Мало ли.
Зинаида ушла, а Марина стояла в своей кладовой среди стеллажей и думала: эта женщина уже ходит по предприятию и говорит людям, что она — жена. Девять дней не прошло, а тебя уже вычёркивают.
Через три дня Людмила пришла опять. С той же сумкой.
— Я тебе кое-что принесла. Посмотри. Тебе полезно будет.
Вытряхнула на стол. Серебряная цепочка с кулоном — «древо жизни». У Марины точно такая же лежала в шкатулке, подарок Геннадия на годовщину. Шаль пуховая, оренбургская, серая. Марина получила такую же на Новый год. Набор ножей «Самура» в деревянном блоке — на Восьмое марта. И книга. «Мастер и Маргарита», старое издание с иллюстрациями Нади Рушевой. Геннадий подарил ей такую же на день рождения и сказал: «Случайно нашёл в букинистическом, представляешь, последний экземпляр».
Последний экземпляр. Два раза.
— Узнаёшь? — Людмила даже улыбнулась. — Гена ж ленивый был в этом смысле. Что одной подарил, то и другой. Даже не парился. Ты думала, он специально для тебя искал? Он по списку шёл. Готовый набор подарков. Тебе — точь-в-точь то же самое, что мне десять лет назад.
Марина стояла и смотрела на эти вещи. На кулон. На шаль. На книгу. Геннадий сидел с ней на кухне и говорил: «Я как увидел — сразу понял, это тебе». Врал. Спокойно, ласково, привычно.
— Зачем вы мне это показываете?
— Чтоб ты не думала, что для него что-то значила. Не значила. Он так умел — обаять, приручить, подарить. А потом выкинуть. Я через это прошла. Ты — нет. Повезло. Он раньше умер.
Марина пошла к юристу. Бесплатная консультация при администрации. Женщина, лет сорок, усталая.
Марина всё рассказала. Юрист послушала, потом сказала коротко:
— Развод через ЗАГС с недееспособным — законная процедура. Статья девятнадцать Семейного кодекса. Если было решение суда о недееспособности, Геннадий всё сделал правильно. Даже если потом окажется, что диагноз поддельный — это не к вам. Это уголовка, подделка документов. А ваш брак она оспорить не может. После смерти супруга иск о недействительности брака может подать только переживший супруг. Это вы. Не она.
— То есть у неё ничего нет?
— У неё есть наглость и пачка копий. Вступайте в наследство, подавайте нотариусу. Вы — наследница первой очереди.
Марина подала заявление нотариусу. В тот же вечер позвонил Костя.
— Можно к вам? Без матери.
Приехал к девяти. Сел на ту же табуретку. Только теперь смотрел не в пол.
— Я не сын Геннадия. Мать врёт. Мой отец — Саленко Виктор. Они разошлись, когда мне три было. Потом она сдала меня в детдом. На пять лет. Бабушка забрала.
Марина ждала.
— Два года назад она меня нашла. Давай, говорит, общаться, я другая стала. А когда Геннадий умер — сказала: скажешь, что ты его сын. Потом отцовство оформим, долю получишь. Я ей говорю — как оформим, я же взрослый. Она: ну и что, это решаемо. Мне всё равно юрист нужен только для наследства. Она вообще путается, половину сама придумывает на ходу. Но квартиру хочет — конкретно.
— Зачем вы мне это говорите?
Костя потёр шею.
— Потому что достало. Мне в детдоме говорили — мать вернётся. Она не вернулась. Потом объявилась и сказала — будешь мне помогать. Помогать — это значит врать. Я не хочу.
Он достал из куртки белый почтовый конверт.
— Вот. Справка из ПНД. Мать никогда не стояла на учёте. Ни до двенадцатого года, ни после. Я сам запрашивал, лично ходил. А вот копия той экспертизы, по которой суд признал её недееспособной. Диагноз — параноидная шизофрения. Врач, которая подписала, умерла в шестнадцатом году. Спросить не у кого. Но справка из ПНД и экспертиза — это небо и земля. Даже мне видно.
Марина взяла конверт. Три листка. Ответ из диспансера: на учёте не состояла. Копия заключения с диагнозом. Выписка из решения суда двенадцатого года.
— Может, ей выгодно было, — сказал Костя. — Может, пенсию по инвалидности получала. Может, с Геннадием вместе это придумали. Я не знаю. Знаю одно — она не больная. Она просто такая.
Через четыре дня Людмила позвонила.
— Ну что, Марин, надумала? Давай без суда. Ты мне квартиру, я к нотариусу не лезу, всё тихо. Ты ж не из тех, кто по судам бегает? Зачем тебе? У тебя работа, дочь далеко. Зачем тебе одной квартира Генина?
— Зачем мне одной квартира моего мужа?
— Ну твой, не твой — это вопрос. Ты была женой год. Я — восемь лет. Меня выбросили через липовый диагноз. Мне три года счёт в банке открыть нельзя было. А тебе — квартирку на блюдечке?
— Это к суду, не ко мне.
— Пойдём в суд. И Костя подтвердит, что он сын.
— Костя не сын Геннадия.
Тишина.
— Он к тебе ходил. Я так и знала. Мелкий неблагодарный… Я его из детдома вытащила…
— Его бабушка вытащила, Людмила.
Гудки.
Через десять дней — повестка. Людмила подала иск: признать брак Марины и Геннадия недействительным, исключить из наследников. Основание — нерасторгнутый первый брак.
На работе уже знали. Зинаида из бухгалтерии рассказала всем. В курилке обсуждали. Охранник Палыч сказал Марине на проходной:
— Слышал, у тебя там война за квартиру? Первая жена-то, говорят, права имеет.
— Не имеет, Палыч.
— Ну, люди говорят. Если он не развёлся…
— Он развёлся.
— Ну тебе виднее. Но она вроде уверенная такая ходит. Документы показывала.
Марина промолчала и прошла через турникет. На проходной предприятия, где она десять лет отработала, её уже записали в самозванки.
Суд — четырнадцатое апреля, понедельник, десять утра. Марина надела серый пиджак, чёрные брюки, туфли без каблука. Когда разводилась с первым мужем, чуть не упала в суде на скользком полу. С тех пор — только плоская подошва.
Людмила сидела на лавке в коридоре. То же чёрное пальто. Рядом мужик с портфелем — юрист. Костя стоял отдельно, у стены, плечи вниз.
Народу в коридоре хватало. Три бабки с какого-то другого заседания, пристав у двери, женщина с папкой, которая ждала своей очереди. Людмила сказала негромко, но так, чтобы слышали:
— О, пришла. Наследница. Год пожила — и всё себе забрала.
Марина прошла мимо.
Заседание было коротким. Юрист Людмилы зачитал иск. Судья — женщина, немолодая — выслушала. Посмотрела на Марину.
— Ответчик?
Марина встала. Зачитала ходатайство: истица не входит в круг лиц, имеющих право подавать этот иск. Статья двадцать восемь. Перечень закрытый.
Юрист Людмилы заговорил про нарушенные права, мошенничество, справедливость. Судья перебила:
— У вас есть судебное решение, отменяющее признание вашей доверительницы недееспособной?
— Планируем подать…
— Планируете. А решение о восстановлении дееспособности когда было?
— В пятнадцатом году.
— Значит, в двенадцатом, на момент развода, действовало решение суда о недееспособности. Развод оформлен на основании действующего решения. Всё по закону. Если хотите оспаривать экспертизу — это другой иск, к другим ответчикам. Подавали?
— Нет…
— Ходатайство ответчика удовлетворяю. Производство прекращаю.
В коридоре Людмила стояла у стены. Юрист бормотал про частную жалобу, убирал бумаги. Костя сидел на лавке.
Те же бабки с другого заседания стояли рядом, слушали. Одна сказала негромко другой:
— Вон та, в пальто, плачет. А эта, в пиджаке, квартиру отсудила. У первой жены. Ну дела.
Марина услышала. Не стала поправлять. Что толку.
Подошла к Косте. Достала из сумки конверт.
— Костя.
Он поднял голову.
— Здесь справки из ПНД. Что ваша мать на учёте не состояла. И копия экспертизы, которая с этим не стыкуется. Если подать заявление в прокуратуру — могут возбудить дело. Триста двадцать седьмая, подделка документов. Могут привлечь врача. Могут привлечь того, кто организовал. Могут и мать вашу — как соучастницу. Или как потерпевшую, если сумеет доказать, что не знала. Но вы знаете, что она знала.
Костя смотрел на конверт.
— Если я это отдаю в прокуратуру — вашей матери конец. Если не отдаю — она через месяц придёт снова. С новым иском, с новым юристом, с новой историей. Она не остановится.
— А вы?
— А я в наследство вступлю. Квартира, гараж, машина — мои по закону. Отдавать не собираюсь. Мне на этом хватит.
— А конверт?
Людмила стояла в пяти шагах. Смотрела на них обоих. Юрист уже ушёл. В коридоре стало пусто — только бабки-зрительницы медленно пошли к выходу, оглядываясь.
Костя встал. Посмотрел на мать. На Марину. Кивнул — быстро, коротко. Почти незаметно.
Марина держала конверт. Людмила стояла в пяти шагах.
Что страшнее — отнять у этой женщины последнее враньё или отнять у её сына последнюю надежду, что хоть кто-то поступит по-честному?
Марина стояла и не двигалась. Конверт в руке. Людмила напротив. Костя между ними.
Она так и не сказала, что решила. Потому что любое решение было с кровью.