Как ушлый предприниматель начала XX века Абрам Ильич Катык рекламировал свои курительные изделия в прессе, можно почитать в другом месте, а вот что про него писали другие люди по своей воле?
Ведь должно же остаться какое-то эхо — в прозе, в воспоминаниях, старых газетных новостях, наконец.
Так и самое забытое явление хоть как-то сохраняется в истории. Неужели от славного табачника Катыка ничего не осталось?
Нет, осталось.
Из следующих ниже обломков былого можно, среди прочего, узнать, что:
- В Москве с именем Катыка связано два адреса: на Воронцовской улице находилась его гильзовая фабрика, а в Леонтьевском переулке — доходный дом, в котором в своё время жили не последние люди: Антон Чехов, Сергей Рахманинов, почётная гражданка Теплова, наконец.
- Катык рекламировал свою продукцию не только на страницах печатных изданий: это были и «занавеси-рекламы» (очевидно — уличные плакаты), и «синематографическая реклама» (то есть небольшие рекламные киноленты — это в 1909 году!), и даже «рекламные аэростаты», с которых сбрасывались листовки, восхвалявшие продукцию Катыка.
- Он вообще следил за модными техническими новинками: под его эгидой запускались воздушные шары с пассажирами, а ещё он был одним из спонсоров автомобильного пробега Москва — Париж и от его имени вручался один из призов: с условием «ехать весь путь, лично управляя машиной, и при наименьшем количестве штрафных очков».
- В те времена существовал совершенно забытый тип полезного устройства: «машинка для набивания гильз». С помощью такой «машинки» любой желающий мог без хлопот набить табаком бумажную заготовку папиросы — так называемую «гильзу» (о том, как это делалось, рассказано в воспоминаниях Натальи Гершензон-Чегодаевой).
- Катыка интересовал не только табак. Так, он имел какое-то отношение к экспериментальному производству искусственного каучука и к добыче глауберовой соли на Каспийском море (это соляное предприятие в красках описано не кем-нибудь, а Константином Паустовским).
- Вообще, как выясняется, Катыка не так уж редко упоминают разные писатели. Это не только малоизвестные авторы, вроде Андрея Соболя, Георгия Цебрикова или Романа Гуля, но и такие признанные мастера, как Константин Федин, Михаил Осоргин, Вениамин Каверин и уже упомянутый Паустовский. Конечно, это всё глубокое прошлое, но встречается Катык и у более современной Татьяны Толстой. Жив, курилка!
Подборка текстов о Катыке
Из дневника директора императорских театров Владимира Теляковского за 1901 год
27 ноября. Москва. Вызывал сегодня Рахманинова. Адрес его: Леонтьевский переулок, д. Катык, кв. 10, Сергей Васильевич. Рахманинов очень занят и просил Коровина извиниться перед мной и хотел меня повидать в следующий приезд.
Антон Чехов, из письма брату Александру (1904 год)
1-го мая уеду в Москву, Леонтьевский переулок, д. Катык. Пиши сюда письма, по возможности почтительные.
Заметка в «Московском листке» за 29 января 1905 года
Кражи. На гильзовой фабрике Катыка на Воронцовской улице, из фабричной конторы громилы унесли с вешалки три шубы, стоющие 450 рублей, взамен которых оставили рваный пиджак.
Заметка в «Новостях дня» за 8 сентября 1905 года
Городские происшествия. 24-го августа в доме Катыка в Леонтьевском переулке обнаружен разгром квартиры потерпевшей почетной гражданки Тепловой. Последняя, возвратясь с дачи, нашла в комнатах страшный беспорядок. Дверные замки видимо отперты, по-видимому, подобранными ключами.
Из дневника Александра Живаго за 1908 год
Что касается новой постановки оперы, то прежде всего остановлюсь на новых декорациях, о которых много писалось в газетах. Декорации, безусловно, неудовлетворительны… написаны они безграмотно, как в смысле знания сцены, так и в смысле перспективы и манеры письма; эта последняя слишком аляповата, груба и безвкусна — чего стоят одни буро-красные тона в последней картине или оранжевые в первой. Следовало бы давно переменить присяжного декоратора-маляра, некоего Маторина, работающего и портящего, должно быть, чужие эскизы; ему следовало бы предоставить употреблять всё своё время по-прежнему на писание вывесок и «эффектных занавесей-реклам» с коньяком Шустова, Катыком и Патефоном.
Заметка в «Руле» за 11 октября 1909 года
Реклама в синематографе. Изобретательные предприниматели снимают свои предприятия во время производства работы и бесплатно раздают ленты-снимки в электрические театры, которые включают их в свои программы. Так сделала гильзовая фабрика «Катык», в настоящее время намерены также поступать и другие фирмы. В настоящее время происходят синематографические снимки на фабриках Прохоровской мануфактуры, Эйнем и чайной фирмы Высоцкого. Ведёт переговоры об этом и газета «Русское Слово». В Москве организуется бюро для сочинения промышленных синематографических реклам; так как снятие одного производства работ и внутренности фабрик делает картину скучной, то намереваются с ним связывать сцены драматического и комического содержания.
Заметка в «Столичной молве» за 28 сентября 1911 года
Спуск шара. Шар «Катык», пилотируемый Ш. Жильбером, поднявшийся с аэродрома во вторник, 13-го сентября, опустился в тот же вечер в 3-х верстах от станции Хотьково, Северной железной дороги. Спуск произошёл вполне благополучно. Аэронавт и пассажир вернулись в Москву вчера рано утром.
Заметка в «Московской газете» за 23 июня 1913 года
Свободный полёт. Вчера состоялся первый в настоящем сезоне свободный полёт, устроенный аэростатной комиссией московского общества воздухоплавания. В 12 часов дня со двора газового завода плавно поднялся шар «Катыка», пилотируемый г. Жильбером. Пассажирами полетели председатель аэростатной комиссии Н. Ф. Фульда и Г. Нейбюргер. Близ станции Красково шар пробился сквозь облака и на большой высоте держался около 2 часов.
Заметка в «Столичной молве» за 14 июля 1913 года
Победители пробега Москва ― Париж. На вчерашнем заседании комитета автомобильного пробега Москва — Париж окончательно постановлено считать кандидатами на 1-й приз, — переходящий приз великого князя Михаила Александровича, предназначенный тому из членов московского автомобильного общества, который проедет в этом пробеге не менее 2000 верст, лично управляя машиной, — следующих участников пробега: Кольсорна Л. Г. («Мерседес» 37 сил), Барышникова М. В. («Н. А. Г.» 20 сил), Головлева Н. Ф. («Минерва» 17 сил), Мандля В. Л. («Лоррен-Дитрих» 22 силы), Николаева М. И. («Берлие» 25 сил), Шерупенкова H. Н. («Бенц» 33 силы), Шиллера А. Ф. («Некорсульм» 8 сил). Эти же 7 лиц считаются кандидатами на 3-й приз — А. Катыка (ехать весь путь, лично управляя машиной, и при наименьшем количестве штрафных очков). 2-й приз Императорского российского автомобильного общества (владельцу самой слабой машины, которая пройдёт весь путь без штрафных очков) присуждён члену московского автомобильного общества Шиллеру А. Ф., отправившемуся в этом пробеге на 8-сильной машине «Некорсульм».
Статья «Где жил Чехов? (Из беседы.)» в «Раннем утре» за 21 июня 1914 года
Из дальнейших адресов знаю Большой Головин переулок, третий со стороны Сретенки, большой не штукатуренный дом. Так о нём упоминается в переписи Антона Павловича. Кроме того, Чехов жил в доме Шишкова и в доме Фирганга, по Малой Дмитровке. На Спиридоновке, в доме Бойцова. В Леонтьевском переулке, в доме Катыка. По Садовой-Кудринской, в доме Карнеева, о котором упоминает гласный Шамин. Наконец, на Пятницкой, в чьём доме — не знаю, но узнать это легко у Марьи Павловны Чеховой, сколько помнится из переписки Чехова, она подыскала семье эту квартиру в Замоскворечье. Конечно, знают этот дом и другие близкие покойного писателя. Наконец, изо всех гостиниц Антон Павлович предпочитал, приезжая в Москву, «Славянский Базар» и «Большую Московскую», которая также упоминается в переписке.
Заметка в «Раннем утре» за 18 декабря 1915 года
Русский искусственный каучук. В целях выяснения возможности проведения в жизнь изобретённого московским химиком Остромысленским способа получения искусственного каучука из спирта совет министров предоставил министру финансов устроить при одном из казённых винных складов опытный завод при условии предоставления Остромысленским и купцом Катыком казённому управлению бессрочно и без всякого им вознаграждения права перерабатывать ежегодно на означенном заводе в пользу казны, по способу Остромысленского до 100 000 пудов безводного спирта в искусственный каучук. Для устройства опытного завода и эксплуатации его в течение 1 года советом министров разрешён кредит в размере 300 000 рублей.
Андрей Соболь, «Паноптикум» (1922 год)
Самоеда взять — Егорушку в порошок стереть. И — сюртучок на все пуговицы, а шея, шея вихляется в просторном воротнике, тюфячок скатан, ручонки стиснуты в гневливой решимости — грядите, рудо-жёлтые аспиды, волосатые черти!
Но про самоеда забыли, а может быть, человек-кости-да-кожа по-человечески усовестился и не напомнил.
И телогрейка самоедская осталась, молью попорченная, и колчан тоже — пустой. Всех раздели.
Тиролька ахнула: «О mein Gott!» — и румянцем немецким зарделась, араб отвернулся и копьё на два дюйма в пол вогнал, бешеный араб с коробки «Покупайте гильзы Катыка».
Георгий Цебриков, «Случай с Хухриковым» (1926 год)
От угла Каланчёвской и до вокзала больше как раз в год не меняли плакатов. Афанасий Ефимович наизусть их все знал, но читал каждый раз. И когда чёрного арапа в красном фраке и со щёткой, под которым большими буквами написано было «Крем Эклипс», а в уголку скромно стояла подпись живописца вывесок «А. Шламович», заменили синим морем с голым купальщиком, причем сверху гласило «Шоколад Тиде», а снизу вместо А. Шламовича расписался Д. Метцгер, — Хухрикову стало обидно и он покачал головой неодобрительно. «Курите гильзы Катыка!», а внизу подписано: Зубков 2-ой. Хорошо! Смеющаяся рожа, эфиопская вот уж седьмой год держится…
Михаил Осоргин, «Сивцев Вражек» (1928 год)
Война прекратилась. Вообще исчезло всё, кроме поверхности стола, переходящих из рук в руки денег, трёпаной «колбасы» карт. Никогда Стольников не был студентом, не танцевал на вечере Танюши, не превращался из свежего офицерика в боевого капитана с Георгием, не был вчера в опере и не вернётся в тыл. Табачная завеса отрезала мир. Закурил и он.
— Твой, Саша, банк.
— Ну вот вам, ставлю весь выигрыш. Для начала... девятка. Не снимаю. Вам тройка, мне — опять девять. В банке триста шестьдесят. Тебе — половина, вам сто; тебе, Игнатов, остатки? Эх, надо бы ещё раз девятку... Ваша... нате, берите.
Стольников передал «машинку», сделанную из гильзовой коробки «Катыка». Играли десять человек, теперь придётся ждать. Глаза всех перешли на руки его соседа слева.
Роман Гуль, «Генерал Бо» (1929 год)
Вот Садовая. Савинков смотрит на часы. Мимо на извозчике едет пристав в голубой, касторовой шинели. Пристав, кажется, дремлет.
— А вот! Папиросы первый сорт! «Дядя Костя»! «Дюшес»! Пять копеек десяток, возьмите, барин!
Перед Савинковым берлинский товарищ Пётр, та ж улыбка на малиновых губах.
Глаза Савинкова смеются: — «Прекрасно, мол».
— Дай десяток.
— Пять копеек. Ваших двадцать, — смеются глаза Петра.
— Сегодня на Сенной в трактире «Отдых друзей».
— Слушаюсь, барин. — И слышен весёлый тенор с распевом: — Папиросы «Катык»! «Дядя Костя»! «Дюшес»!
Из записных книжек Виктора Кина за 1925-1930 годы
Выражения фельетониста:
Остановись, безумный! Ты позабыл, что существуют гильзы Катыка!
Константин Паустовский, «Кара-Бугаз» (1932 год)
Мокрые листья берёз налипают на ваши ботинки, на подножки вагонов, на большие дощатые щиты, где московские купцы расхваливают свой товар перед выглядывающими из вагонов провинциалами.
Вот об этих-то щитах, особенно об одном, призывавшем всех курить гильзы Катыка, я и хочу поговорить с вами, читатель.
В сентябрьский день, о котором мы только что упомянули, я встретил вблизи такого вот истрёпанного дождями и солнцем щита с рекламами старика в поношенной морской шинели. Лицо старика поражало густым загаром, особенно заметным в обрамлении седины и в обстановке северной бледной осени. Казалось, солнце жарких морей так пропитало старческую кожу, что даже ненастье средней России не могло уничтожить его следов.
Старик стоял, опираясь на палку, и вполголоса насмешливо читал призыв Катыка курить только его гильзы.
— Жулик! — сердито выкрикнул старик и угрожающе взмахнул палкой.Пройдоха, но башковитый субъект!
— Вы это о ком?
— О Катыке, милостивый государь, о фабриканте Катыке, — ответил старик доброжелательно: видимо, он был не прочь вступить в беседу.
Я спросил, почему Катык — пройдоха и жулик.
— История эта очень длинная. Пойдёмте, пожалуй, ко мне — я живу поблизости, — выпьем чайку. Я вам, кстати, о Катыке расскажу.
Старик провёл меня в тот дворик, о каком говорилось выше, и ввёл в комнату, блиставшую чистотой. На полках стояли чучела высоких птиц с розовым оперением. По стенам висело много морских карт, исчерченных красными карандашами, и акварелей, изображавших пустынные берега зелёного и бурного моря. На столе в строгом порядке лежали старые книги. Я взглянул на названия — то были труды по гидрографии различных морей и путешествия по Средней Азии и Каспийскому морю. Пока девочка, дочь хозяина, ставила нам самовар, старик откупорил коробку жёлтого феодосийского табака и скрутил толстую папиросу.
— Вот что, батенька мой, — сказал он, окутываясь дымом, — позвольте прежде всего представиться. Зовут меня Игнатий Александрович Жеребцов. Я отставной моряк, гидрограф, составитель карт Каспийского моря. Мне, изволите ли видеть, стукнул уже восьмой десяток. Вы интересовались Катыком. Так вот, могу сообщить, что Катык весьма неудачно исправляет ошибку, сделанную мною в молодые годы, когда я только что окончил плавание по Каспийскому морю. Ошибка моя состояла в том, что имеющийся на этом море залив Кара-Бугазский, — не знаю, слыхали ли вы о нём или нет, — я первый обследовал и признал совершенно бесполезным для государства, как не обладающий никакими природными богатствами. Но, между прочим, мною было обнаружено, что дно залива состоит из соли, как потом оказалось глауберовой.
Отказался я от славы, совершил, можно сказать, преступление перед родом человеческим, уехал к себе под Жиздру — и был счастлив. А между тем слух, что лейтенант Жеребцов нашёл в заливе дно из необыкновенной соли, дошёл до учёных. В залив послали туркмен. Они привезли воду в бутылках. Сделали ей анализ, и обнаружилось, что это чистейшая глауберова соль, без коей немыслимо ни стеклоделие, ни другие многие производства.
Тут-то и вынырнул пройдоха Катык. Мало ему гильз да беговых лошадей, он решил добывать соль в заливе, благо зимой волны выкидывают её на берег прямо горами. Учредил для этого акционерное общество, всех обкрутил; соль не вывозит, а Кара-Бугаз получил от правительства почти в полное своё обладание. Вот потому-то я и говорю, что Катык этот ваш — изрядная шельма.
Вениамин Каверин, «Два капитана» (1938-1940 годы)
1-я цитата:
Петька был занят: он «торговал папиросами от китайцев» — так называлось в нашем городе это тяжёлое дело. Китайцы, жившие в Покровской слободе, набивали гильзы и нанимали мальчишек торговать. Как сейчас, я вижу перед собой одного из них, по фамилии Ли, — маленького, чёрно-жёлтого, с необыкновенно морщинистым лицом и довольно доброго: считалось, что «на угощенье» Ли даёт больше других китайцев. «На угощенье» — это был наш чистый заработок (потом и я стал торговать), потому что мы действительно всех угощали: «Курите, пожалуйста»; но тот наивный покупатель, который принимал угощение, непременно платил за него чистоганом. Это были наши денежки. Папиросы были в коробках по двести пятьдесят штук — «Катык», «Александр III», и мы продавали их на вокзале, в поездах, на бульварах.
2-я цитата:
Три гимнастерки он надел на себя, а четвёртую сунул в мешок. Должно быть, он забыл, что я не сплю, иначе, пожалуй, посовестился бы сорвать с гвоздя и сунуть туда же, в мешок, мамину бархатную жакетку.
— Петр Иваныч!
— Молчи! — подняв голову, сказал он. — Всё к чёрту!
Он переобулся, надел шинель и вдруг увидел на рукаве череп и кости. С ругательством он снова скинул шинель и стал срывать череп и кости зубами. Мешок на плечо — и на десять лет этот человек исчез из моей жизни! Остались только грязные следы на полу да пустая жестянка от папирос «Катык», в которой он держал запонки и цветные булавки.
Константин Федин, «Первые радости» (1943-1945 годы)
Отупелый от жары город вдруг хомутом сдавил ему горло. Всё было мелким и отчаянным вокруг. Палисадники с нестрижеными, серыми от пыли мётлами акаций, бархотки на затоптанных грядах, издающие запах почтовых штемпелей, раскалённый булыжник мостовых и убогое тявканье трамвайного колокольца. Боже, какая безнадёжность! С детьми на руках и с целыми поездами детей, уцепившихся за юбки, вразвалку тянутся праздничные бабы по тротуарам, останавливаясь перед торговками семечками или крестясь на пустые паперти церквей. Сколько ещё воскресений приговорен Пастухов созерцать эти жалкие шествия? Полинявшая вывеска на угловом доме «Гильзы Катык и К°», под ней — отбивающиеся от мух клячи в соломенных островерхих шляпах с дырками для ушей, разморенные извозчики на подножках пролёток, куча свежего навоза и городовой, заткнувший два пальца за борт просаленного мундира. О, эта недвижимая пустота! Чем легче она Бастилий?
Вениамин Каверин, «Открытая книга» (1948-1956 годы)
В те дни, когда я поправлялась и уже начинала понемногу вставать, он был озабочен главным образом Митиными делами.
— Возможно, Митя даже не боится, что его исключат, — сказал он мне однажды, — потому что он уверен, что скоро будет революция, и после революции могут стать совершенно другие законы. У них в классе есть один монархист.
Я не знала, кто это монархист. В подобном случае полагалось «учтиво молчать». Я промолчала.
— Все остальные — эсеры, эсдеки и три кадета, — продолжал Андрей. — А монархист — один Катык. Знаешь «Гильзы Катыка»? Но это тоже вранье. Просто он хочет отличаться хоть чем-нибудь от других.
Мне захотелось спросить, зачем Катыку отличаться хоть чем-нибудь от других, но, чтобы не попасть впросак, я промолчала.
Наталья Гершензон-Чегодаева, «Воспоминания дочери» (1952-1971 годы)
Это время папа обычно проводил с нами. Большей частью, когда убирали ужин, мы располагались вокруг обеденного стола. Папа оставался на своём месте, спиной к двери в маленькую комнату.
Возле него на столе стояла фанерная коробка из-под гильз «Катык и К°», разделённая перегородочкой на две половины. В одной лежали гильзы, которые он сам набивал, в другой — табак и машинка для набивания гильз, надетая на металлическую палочку с деревянной ручкой. Как запомнились все его жесты, привычные для него и всех нас, одни и те же, милые, уютные, неповторимо-папины, ушедшие вместе с ним, но для меня незабываемые. Вот всегда по-одинаковому насыпает табак в машинку, защелкивает её, надевает на нее гильзу и проталкивает в гильзу табак металлическим стержнем; вот зажигает спичку одной правой рукой, придерживая спичечную коробочку на столе той же рукой. Всё это настолько знакомо и изучено, что кажется незыблемым, как жизнь, как земля.
Татьяна Толстая, «Белые стены» (1997 год)
Под белыми в зелёную шашечку оказались белые в синюю рябую, под рябой — серовато-весенние с плакучими берёзовыми серёжками, под ними лиловые с выпуклыми белыми розами, под лиловыми — коричнево-красные, густо записанные кленовыми листьями, под клёнами открылись газеты — освобождены Орел и Белгород, праздничный салют; под салютом — «народ требует казни кровавых зиновьевско-бухаринских собак»; под собаками —траурная очередь к Ильичу. Из-под Ильича пристально и тревожно, будто и не мазали их крахмальным клейстером, глянули на нас бравые господа офицеры, препоясанные, густо усатые, групповой снимок в Галиции. И уже напоследок, из-под этой братской могилы, из-под могил, могил, могил и могил, на самом дне — крем «Усатин» (а как же!) и: «Всё высшее общество Америки употребляет только чай Коkiо букет ландыша. Склады чаёв Дубинина, Москва, Петровка, 51», и: «Отчего я так красива и молода? — Ионачивара Масакадо, выдаётся и высылается бесплатно», и: «Покупая гильзы, не говорите: «Дайте мне коробку хороших гильз», а скажите: ДАЙТЕ ГИЛЬЗЫ КАТЫКА, лишь тогда вы можете быть уверены, что получили гильзы, которые не рвутся, не мнутся, тонки и гигиеничны. ДА, ГИЛЬЗЫ ТОЛЬКО КАТЫКА».
Александр Зильберт, «По шарам!» (1997 год)
Москва вообще обладает множеством воздухоплавательных приоритетов. К примеру, 30 августа 1905 года с московского ипподрома стартовал первый в России рекламный аэростат сигаретной фабрики «Катык». Пилот Жан Овербек, повиснув на трапеции вниз головой, перелетел через всю Москву, разбрасывая при этом листовки следующего содержания:
Поднявшись к небесам,
Я заявляю всенародно,
Курите гильзы КАТЫКА!
Кто курить те гильзы будет,
Будет жизнь тому легка.
И, в завершение, — как бы вдогонку к почти современной заметке Александра Зиверта, — анонимное стихотворение, опубликованное в №23 журнала «Нива» за 1900 год. На рубеже веков любили заглядывать в будущее, вот и эти довольно неловкие рекламные вирши поданы под футурологическим соусом. Посмотрите, что нас ждёт через много веков... Летающие машины, возвращённая молодость, победа над болезнями, мир во всём мире... Но не забывайте, что есть и кое-что неизменное... Догадайтесь — что?
Через тысячу лет
(фантазия)
Появилось всё на свете.
Стали мифом наши дни...
Посмотри на зданья эти,
На людей теперь взгляни!
Мир весь стал неузнаваем
Через тысячу годов...
Мы по воздуху летаем,
Величавее орлов...
С колыбели до могилы
Вы во власти дивных чар.
И главенствуют две силы:
Электричество и пар...
Лошадей уж нет в помине:
Автомобиль теперь везде...
В дом влетают на машине
Чрез окошко, а не в дверь.
Старикам возврат возможен
К милой юности опять...
Мир микробов уничтожен. -
О болезнях не слыхать...
Нет нигде грозы военной,
Бог войны совсем исчез...
Мир царит во всей вселенной. —
Вот чего достиг прогресс...
Жизнь сложилась идеально,
Божий свет совсем иной...
Изменилось всё буквально,
Кроме... вещи лишь одной.
В новый фазис жизнь вступила,
Только эта жизнь пока
Одного не изменила:
Гильз прекрасных КАТЫКА...
Миллионом разных мнений
Было дружно решено,
Что нельзя уж совершенней
Гильзы делать — мудрено!..
И хоть нет давно на свете
Фабриканта КАТЫКА,
Существуют гильзы эти
Вот уж целые века...
Про табак давно забыли, —
Где возиться с табаком!..
И продукт другой добыли
Механическим путём...
Но, как прежде, насыпают
Только в гильзы КАТЫКА.
Их во всей вселенной знают:
Популярность велика...
И на гильзы спрос обилен...
Да иначе как и быть,
Если сам прогресс бессилен
Чудо-гильзы изменить!..
Совершенны гильзы эти...
Над землёй бегут века,
Всё меняется на свете,
Но не гильзы КАТЫКА!