Предыдущая часть:
Вера, взглянув на мужа, который всё так же безучастно сидел в кресле у окна, глядя в одну точку, кивнула, стараясь говорить как можно спокойнее:
— Да, зайчик, пойдём. Только теперь мы будем ходить другой дорогой, ладно?
Вернувшись домой после того, как удалось уложить Михаила, она немедленно вызвала мужу скорую помощь — состояние Егора вызывало серьёзные опасения. Потом стала обзванивать больницы, морги, узнавать, где находится тело дочери, чтобы начать оформлять документы на похороны.
На плановый медосмотр Вера пришла в чёрном платке, повязанном вокруг головы, с осунувшимся лицом и запавшими глазами.
— Что с вами случилось? — спросил психиатр, внимательно и настороженно глядя в её покрасневшие, воспалённые глаза.
— Дочку похоронила на той неделе, — ответила Вера, с трудом сдерживая слёзы. — А ещё муж в психоневрологический диспансер попал — у него случился тяжёлый реактивный психоз на фоне стресса. Едва держусь, если честно.
При этих словах глаза защипало от набежавших слёз, и женщина судорожно всхлипнула, не в силах больше сдерживаться.
— Вы уверены, что сможете работать в таком состоянии? — мягко поинтересовался врач. — Может быть, вам лучше взять отпуск и прийти в себя? Отдохнуть, побыть с семьёй.
— Нет, сейчас меня спасёт только работа, — призналась она, вытирая слёзы. — Без неё я точно сойду с ума, если останусь одна дома с этими мыслями.
Психиатр понимающе кивнул, что-то быстро записал в её карточку и протянул Вере обратно, давая понять: мол, как хотите, знаете лучше.
Когда она пришла на работу в следующее дежурство, заведующий снова вызвал её в свой кабинет, даже не поинтересовавшись, как она себя чувствует.
— Ну что, Громова, — начал он без лишних предисловий. — Я тебе, конечно, искренне соболезную, тяжело потерять ребёнка. Но работа есть работа, сама понимаешь. Ты подумала над предложением Трошина?
— Если честно, то нет, — опустила глаза Вера, чувствуя, как внутри закипает глухая злоба на этого человека. — Мне было не до того, извините.
— Я всё понимаю, — коротко сказал начальник, хотя по его тону было ясно, что он ничего не понимает или не хочет понимать. — Но ты тоже должна понять нашу ситуацию. Мы не сможем держать в штате сотрудника, который постоянно противостоит коллективу и подрывает авторитет руководства. К тому же ты, насколько мне известно, не прошла освидетельствование у психиатра.
— Как это? — Вера почувствовала, как жар приливает к лицу от возмущения и несправедливости. — Я же обошла всех врачей, получила все допуски.
— А его заключение ты читала или думала, как всегда, поставят галочку и всё? — ехидно поинтересовался заведующий, помахав перед её носом каким-то листком.
Вера выхватила бумагу из его руки и принялась читать, с каждой секундой чувствуя, как холодный пот выступает на спине.
— Что за ерунда? — прошептала она, не веря своим глазам. — Тяжёлое шизотипическое бредовое расстройство... С чего это он взял? Я в полном сознании, я адекватна!
У Веры задрожали руки, но она взяла себя в голову и отчётливо поняла: любая эмоциональная реакция с её стороны сейчас будет расценена как подтверждение симптомов болезни. Поэтому она сжала кулаки за спиной, чтобы не выдать своего состояния, и процедила сквозь зубы, стараясь говорить ровно:
— Я подам на этого психиатра в суд за клевету и ложный диагноз. Он ведь, кажется, ваш хороший друг и коллега? Теперь мне понятно, откуда взялся этот диагноз — это же просто заказная работа.
— Ну зачем же сразу в суд? — пожал плечами заведующий с наигранным дружелюбием. — С Борисом Ильичом всегда можно договориться по-хорошему. Мы же свои люди, зачем доводить до крайностей?
— Так это его проделки! — вспылила Вера, чувствуя, что больше не может держать себя в руках и играть в спокойствие. — Да вы не врач, Андрей Николаевич, вы обыкновенный вышибала, который за деньги готов переступить через любые принципы!
Она развернулась на каблуках и вышла из кабинета, громко хлопнув дверью. Не успела толком оплакать погибшую дочь, как над ней нависла реальная перспектива остаться без работы и средств к существованию — с маленьким ребёнком на руках и мужем, который лежал в психиатрической клинике и неизвестно, когда выйдет оттуда. Это не просто пугало женщину — это буквально выбивало почву у неё из-под ног, лишало последней опоры.
Вера позвонила своей давней подруге Наде и в подробностях, сбиваясь и повторяясь, рассказала свою историю — и про навязывание БАДов, и про отказ, и про спонсора, и про липовый диагноз.
— Да уж, Вер, ну и влипла ты в историю, — вздохнула Надя в трубку. — Надо же, как подло они воспользовались твоим горем, чтобы подставить тебя под этот дурацкий диагноз. Конечно, можно назначить независимую экспертизу, оспорить всё это в суде, но, знаешь, по-моему, дешевле и надёжнее будет просто отказаться от борьбы и уступить им. Ну сама подумай: кто ты и кто они? Они же тебя просто задавят деньгами и связями, у тебя против них никаких шансов.
— Надя, от кого-кого, а от тебя я такого не ожидала услышать, — разочарованно произнесла Вера, чувствуя, как внутри всё обрывается от предательства близкого человека. — Ну как ты не понимаешь? Если я сейчас соглашусь на их условиях и сдамся, это уже буду не я. Я просто не смогу с этим жить, если предам свои принципы.
Как и предсказывала Надя, суд Вера проиграла — все инстанции оказались на стороне ответчиков, а её доводы никто не стал слушать. Так что все расходы по психиатрической экспертизе и гонорару адвоката легли тяжёлым грузом на её плечи, оставив практически без денег. Вера была в полном отчаянии — она не знала, за что хвататься и что делать дальше. Чтобы хоть как-то разгрузить себя, она отправила Михаила к свекрови — пожилой и нездоровой женщине, которая не могла даже отвезти ребёнка в детский сад из-за своего плохого самочувствия.
Состояние мужа никак не улучшалось, несмотря на все усилия врачей. Наоборот, несколько раз на него приходилось надевать смирительную рубашку — Егор в приступах буйства пытался навредить себе и окружающим, кричал, что хочет умереть и воссоединиться с дочерью. Однажды он всё же попытался свести счёты с жизнью — врачи тогда едва успели спасти его после приёма целой горсти сильнодействующих препаратов, которые он стащил из сестринской, воспользовавшись тем, что медсёстры отвлеклись. Через несколько недель, когда врачи уже начали надеяться на улучшение, он нашёл другой способ. На этот раз медики уже не смогли его откачать — организм не выдержал, и мужчина скончался, так и не оправившись от потери дочери.
Вера осталась одна — без мужа, без работы и даже без права заниматься медицинской деятельностью, потому что в её личное дело внесли позорный диагноз. Она обошла несколько адресов, где требовались продавцы или операторы в пункты выдачи заказов, но вскоре с горечью поняла: она не сможет работать нигде, кроме больницы. Медицина была не просто её профессией — она была её призванием, смыслом жизни. Поэтому женщина приняла трудное решение: сдала свою квартиру в аренду, а с сыном уехала в соседний город, где сняла крошечную комнату у пожилой женщины и устроилась на работу санитаркой в местную больницу. Главное — пережить этот тяжёлый период, решила она. Ну а дальше будет видно — так думала Вера, стараясь не заглядывать в будущее дальше, чем на месяц вперёд.
Прошло три года. Пришло время отправлять Михаила в школу, и Вера столкнулась с новой, неожиданной трудностью. В детский сад сын уже давно не ходил, они жили замкнуто и тихо, почти ни с кем не общаясь, а до начала учебного года оставалось целых три месяца, которые нужно было как-то пережить. Вернуться в свой родной город по-прежнему было невозможно — там её помнили и знали как «психически нездоровую», никто не взял бы на работу. Свекровь к тому времени совсем слегла, не вставала с постели. За ней присматривала её дочка, сестра Егора, которая жила с ними и нянчилась с больной матерью. Мама Веры жила в совсем другом регионе, за несколько тысяч километров, и поехать к ней тоже не было никакой возможности — ни денег на дорогу, ни уверенности, что там она найдёт работу и жильё.
Но, к счастью, со временем нашлась подработка, которая хотя бы немного скрашивала их безрадостное существование. Вера начала писать медицинские тексты на заказ для интернет-сайтов — статьи, обзоры, описания болезней и методов лечения. В итоге появились кое-какие средства, чтобы квартирная хозяйка за дополнительную плату присматривала за Михаилом, пока Вера была на смене. Ну а когда дежурство выпадало на воскресенье, она нередко брала сына с собой в больницу, чтобы он не сидел один в чужой комнате.
С возрастом Михаил стал понимать, что именно он по своей детской глупости оказался виноват в гибели сестры — если бы он не побежал тогда на красный свет, Зоя осталась бы жива. Мальчик очень страдал от этого осознания, часто плакал по ночам и просил у мамы прощения, хотя та ни в чём его не винила. Вера как могла успокаивала сына, говорила ему тёплые, ласковые слова, объясняла, что тогда он был слишком мал, чтобы вообще задумываться о последствиях своих поступков, и винить себя не в чем. Но Михаил всё равно в глубине души считал, что мама не сможет его простить до конца, что она только делает вид, а на самом деле помнит и мучается. Поэтому, когда Вера оставляла его с чужой бабушкой — хозяйкой квартиры, — он думал, что мама просто не хочет его видеть, что она избегает его. Но зато в те дни, когда Вера брала его с собой на работу, для мальчика это были самые счастливые и долгожданные моменты. Он помогал чем мог, беспрекословно слушался и всячески старался угодить, словно пытаясь загладить свою давнюю вину. Вера чуть не плакала, глядя, как сын тянется своими маленькими ручками к высокому больничному подоконнику, чтобы вытереть с него пыль влажной тряпкой, как он старательно заправляет чужие койки и раскладывает бахилы для посетителей.
В тот день, сидя в тесной подсобке, Михаил рисовал картинку ко дню рождения мамы и почувствовал, что у него затекли ноги от долгого сидения на неудобном стуле. Он встал, сладко потянулся, разминая затёкшие мышцы, и выглянул в коридор, посмотреть, что там происходит. В воскресные дни к пациентам один за другим приходили посетители с цветами и гостинцами. Михаил устроился у широкого коридорного окна и стал с интересом наблюдать за ними, разглядывая их лица, сумки, яркие букеты. Потом ему надоело просто стоять на месте, и он решил не спеша пройтись по длинному больничному коридору, заглядывая в приоткрытые двери палат. В одной из палат дверь оказалась приоткрыта шире обычного, и внимание мальчика привлёк яркий, необыкновенно красивый букет, стоявший на тумбочке у окна. Он осторожно, стараясь не шуметь, заглянул внутрь.
В палате было всего две койки. Одна из них пустовала — на ней аккуратно сложили чистое бельё, — на другой лежал пожилой мужчина с закрытыми глазами, тяжело и размеренно дыша. Михаил подошёл поближе, на цыпочках, чтобы не разбудить пациента. Тот даже не шелохнулся, погружённый в глубокий сон. Мальчик наклонился к цветам и ахнул от восхищения — такой красоты он ещё никогда не видел. Букет был фантастическим, необычным: он состоял из нескольких концентрических кругов, искусно сооружённых из множества разных цветов: крупных по краям и более мелких, нежных в середине. Сочетание ярких, пёстрых кругов делало букет похожим на вязаный разноцветный коврик, каких было много в доме его родной бабушки, где они когда-то жили всей семьёй. Михаил немного постоял возле букета, вдыхая его сладковатый, чуть приторный аромат, и тихонько вышел из палаты, стараясь никого не потревожить.
А после обеда, когда мама ушла разносить лекарства, он снова наведался в ту же палату. Цветы, казалось, пахли теперь ещё сильнее и гуще, чем утром, и в помещении чувствовался их тяжёлый, дурманящий аромат, от которого слегка кружилась голова. Михаилу так захотелось подарить такой чудесный, необыкновенный букет своей маме в честь её дня рождения, но мужчина в койке всё так же спал, ни разу не проснувшись и не пошевелившись, так что спросить разрешения было не у кого. Он постоял в нерешительности, потоптался на месте и ушёл ни с чем, расстроенный и огорчённый.
Вечером, когда Вера возилась с отчётами в подсобке, Михаил снова вернулся в палату с твёрдым намерением во что бы то ни стало выпросить цветы или хотя бы несколько цветков из этого великолепного букета.
— Извините, — забормотал он, робко приблизившись к койке и теребя край своей футболки. — Можно, я заберу ваш букет? Не весь, конечно, а немножечко... Маме сегодня день рождения, а у нас совсем нет цветов. Вы ведь всё равно всё время спите, вам они не нужны, правда?
Мужчина всё так же мерно и глубоко сопел, даже не шелохнувшись, — казалось, он не слышит ничего вокруг, погружённый в беспамятство. Михаил минуту подумал, покусывая губу от волнения, а потом решился: раз пациент всё равно не просыпается, можно и так. Он осторожно вынул букет из высокой вазы, стараясь не задеть капельницу, и быстро, насколько мог тихо, выбежал из палаты, крепко прижимая цветы к груди.
— Мамочка, с днём рождения! — протянул он букет уставшей, осунувшейся матери, когда та вошла в подсобку, чтобы перевести дух и выпить чаю.
— Ух ты, какая красота! — восхитилась Вера, увидев пёстрое великолепие в руках сына. — Погоди-ка, Миша, а это откуда у тебя? Ты что, взял чужое без спроса?
От её строгого, настороженного голоса мальчик съёжился, словно ожидая удара, и опустил голову, пряча глаза.
— Ну он же всё равно всё время спит, — захныкал он, оправдываясь. — Даже не просыпается, когда я прихожу. Ну зачем ему такие красивые цветы? А маме они очень нужны, у неё праздник.
— Кому «ему»? — переспросила Вера, чувствуя, как внутри закрадывается нехорошее подозрение. — Ну-ка, пойдём, покажешь, где ты их взял, — сказала мама и взяла сына за руку, направляясь к выходу из подсобки.
Когда они пришли в ту самую палату, Вера на мгновение опешила и замерла на пороге. Это была отдельная комната для ВИП-пациентов, с улучшенной планировкой и более дорогой отделкой — такая палата ещё на прошлом дежурстве пустовала, и Вера убирала её вчера вечером. Но сейчас здесь лежал пациент со смутно знакомыми, будоражащими память чертами лица. От растерянности она прижала букет к груди, потом вдруг потянула носом воздух, принюхалась к цветам и резко, словно обжегшись, отодвинула их от себя подальше.
— Ничего себе! — вырвалось у неё невольно. — Миша, ты нюхал эти цветы?
— Ну да, — кивнул мальчик, удивлённый её реакцией. — А что? Они же красиво пахнут.
— Голова у тебя не болит? — спросила Вера, вглядываясь в лицо сына.
— Болит, — признался Михаил и зевнул, прикрывая рот ладошкой. — И спать почему-то очень хочется, хотя я совсем не устал.
— Я так и думала, — проговорила Вера встревоженно и бросилась открывать форточку, впуская в душную палату поток свежего прохладного воздуха. — Интересно, кто же ему принёс этот хитрый, коварный букетик?
— А почему хитрый? — затарахтел сын, путаясь под ногами.
— Да потому что он ядовитый, Миша, — тихо, почти шёпотом сказала мама, наклоняясь над койкой, чтобы разглядеть фамилию пациента на карточке, прикреплённой к изголовью.
И едва она успела прочитать напечатанное на бланке «Трошин Борис Ильич», как дверь палаты открылась и на пороге появился незнакомый молодой мужчина в дорогом костюме, с озабоченным лицом.
— Здравствуйте, — поздоровался он, окидывая Веру быстрым взглядом. — Я к коллеге Трошину, можно войти?
— Конечно, пожалуйста, — сказала Вера, продолжая держать букет на безопасном расстоянии от себя и от пациента. — Скажите, это вы принесли больному эти цветы?
Мужчина недоумённо передёрнул плечами и покачал головой.
— Да нет, что вы, какое может быть сомнение. Мой отец вообще не любит, когда в палате сильно пахнет цветами, он очень чувствительный к запахам. Я бы никогда не стал приносить такой огромный букет, зная его характер.
— Постойте, вы хотите сказать, что у него в палате уже стоял этот букет, когда вы пришли? — уточнила Вера, чувствуя, как холодок пробегает по спине.
— Ну да, стоял. А что такое? — Мужчина насторожился, заметив её странное поведение.
— А то, что, насколько я помню из курса токсикологии, который мы проходили в медакадемии, здесь есть и олеандры, и цветы дурмана, которые умело замаскированы между белых лилий, — быстро заговорила Вера, указывая на отдельные элементы букета. — В общем, это очень странный и чрезвычайно опасный букет для человека, который находится без сознания и не может позвать на помощь.
— А вы, простите, врач? — удивлённо спросил посетитель, оглядывая её форму санитарки, которая явно не соответствовала медицинской.
— Да, я врач, — твёрдо сказала Вера, сунула букет в попавшееся под руку мусорное ведро и быстро вынесла его из палаты в подсобное помещение, чтобы никому не пришло в голову его снова поставить на место.
— Ничего не понимаю, — пробормотал мужчина, провожая её взглядом. — Ты что здесь делаешь, парень? — спросил он Михаила, который с любопытством разглядывал гостя.
— А я сын врача, — гордо ответил мальчик и, не дожидаясь дальнейших расспросов, шмыгнул в коридор, оставив мужчину одного.
— Ну дела, — протянул посетитель и присел на край койки, где лежал его отец. — Папа, ну ты чего, всё спишь? Пришёл проведать тебя, а ты даже не просыпаешься.
Продолжение :