Алексей Степанович, семидесятидвухлетний пенсионер, в прошлом инженер, сидел за столом в большой комнате своей квартиры перед раскрытой общей тетрадью. Половинка тетради была заполнена мелким, аккуратным почерком Веры. Каждая страница делилась на колонки: дата, приход, расход.
Жена привыкла записывать траты. Это помогало планировать бюджет. В последние годы в графе «Приход» ежемесячно появлялись лишь две записи: в дни, когда они с женой получали пенсии. Теперь такая запись была лишь одна. Вера умерла в прошлом году.
Вести учет Алексей Степанович решил несколько месяцев назад. Денег катастрофически не хватало, и ему пришло в голову: может быть, причина в том, что он не умеет экономить? Возможно, стоит записывать все для наглядности, как делала Вера?
Сказано — сделано. Он начал прилежно фиксировать все траты до копеечки, иногда с коротким пояснением, словно вел рабочий журнал. Только почему-то это не помогало. Столбцы расходов тянулись, цифры не сходились. Получалось, что вести самую умеренную, скромную жизнь было дорого. Расходы постоянно превышали пенсионный доход, и с каждым месяцем разрыв становился шире. Проклятый организм требовал то молока, то хлеба, то лекарств. А еще изволь купить туалетную бумагу, жидкое мыло. Им, кстати, можно и волосы мыть, и руки, и тело. Очень удобно: покупаешь сразу большую бутылку и пользуешься.
А в придачу требовались и растительное масло, и соль, и сахар, и крупы, и макароны, сосиски, а иногда и консервы. Да и за квартиру платить нужно. А телефон, а проезд, а препараты от давления, от сердца? Там же целый список.
* * *
Алексей Степанович вздохнул, снял очки, потер переносицу. Два месяца назад ушел на радугу кот Барсик. Алексей Степанович горевал, плакал. Кот жил у них с женой шестнадцать лет. После смерти Веры он остался единственным другом и любящей душой. Но иногда закрадывалась крамольная мысль, что кот и тут помог, избавил от лишних трат. Ведь сам не поешь, а любимца накормишь. Нынче, когда кота нет, все то, что могло достаться Барсику, мог съесть Алексей Степанович.
Как же так вышло, что вообще встал вопрос, кого накормить: человека или кота? Раньше-то все было нормально. Пока была жива Вера, справлялись они неплохо. Всю жизнь дружные были, не ссорились. Уютно было и в доме, и на душе. Правда, очень Алексей Степанович ругал себя, что так и не сподобился за сорок восемь лет совместной жизни сказать жене самое важное — о том, как она ему дорога. Нужные слова найти. Молчал, думал: и так все понятно. Откладывал по привычке на потом, на вечер, на выходные, на когда-нибудь. А время-то в итоге так и не настало.
Алексей Степанович то и дело ловил себя на том, что мысленно продолжает разговаривать с Верой. За завтраком спрашивает ее мнение о событиях в мире. По вечерам смеется над какой-нибудь телевизионной нелепостью и оборачивается, чтобы поделиться. Но каждый раз взгляд натыкается на пустоту. Тяжело, горько, непоправимо.
* * *
И что и говорить, вдвоем было легче жить, экономнее. Две пенсии лучше, чем одна. С Вериной оплачивали коммуналку, покупали лекарства, платили за телефон. А на пенсию Алексея Степановича питались. Без излишеств, но на все хватало, не жаловались. Вера умела вести хозяйство так, чтобы на столе всегда была вкусная еда, а к концу месяца даже оставалось немного про запас.
Потом Веры не стало. Болела она перед смертью. Вот тогда и ясно стало, насколько скудные у них сбережения. Не накопили ничего за целую жизнь. А как копить? С чего, если цены постоянно растут? Было немножко на книжке, точнее, на карточке, но все ушло: Вере требовались обследования, а бесплатно ждать долго, очередь длинная, можешь и не дождаться. Только не помогли обследования. И лекарства не помогли.
Похороны — дело дорогое. Того, что государство выдает, не хватит. Сын, конечно, привез сколько мог, но просить у него всю сумму Алексей Степанович не хотел. Во-первых, у Олега и самого финансовая ситуация непростая. Он в Саратове живет, ипотеку выплачивает. Старшему Мишутке три годика, младшему и года нет. Жена Настя в декрете. Больно не разбежишься. Олег постоянно на взводе, работает допоздна, крутится. Алексей Степанович смотрел на сына, когда тот приехал мать хоронить, и сердце у него сжималось. Лицо осунулось, под глазами темные круги, губы поджаты.
Нагрузка на балку имеет предел. Это Алексей Степанович знал как инженер. А за этим пределом конструкция не выдержит. А во-вторых, что же это, Алексей Степанович, собственную жену не может достойно проводить? Всю жизнь Вера рядом была, поддерживала, любила, доверяла ему. А он руками разведет? Нет. Так дело не пойдет.
Алексей Степанович пошел в банк и взял кредит. Девчушка там бойкая, рассказала, что да как платить. Алексей Степанович кивал, делал вид, что все понимает. Боялся: спросит лишнее — и откажут. Не дадут. Выдали деньги, слава богу. Он думал справится. Отдавать кредит станет без особых проблем. Тогда же он расходы-то не вел, всем Вера занималась. Да и в банке, полагал Алексей Степанович, не дураки сидят. Если бы видели, что он выплатить не сумеет, так и не дали бы. А ведь дали. Проводил Веру достойно. И отпевание было, и поминки, все, как положено. Люди столько добрых слов говорили. Жена очень хорошим человеком была, воспитательницей всю жизнь работала. Все ее любили.
* * *
Плату за кредит у него вычитали из пенсии. Первые месяцы он платил даже довольно безболезненно. Да, траты выросли, но он справлялся. Мясо стал покупать реже. Сливочное масло ел так, чтобы пачку растянуть примерно на месяц. Приноровился покупать продукты со скидкой. Раньше этим Вера занималась, рассказывала, где что подешевле нашла, а теперь самому пришлось.
Но потом счет за квартиру пришел такой огромный, что показалось — ошибка. Как платить, если после оплаты на еду не останется? Банк кредит свой вычел, а по счету заплатишь — и на оставшиеся пару тысяч как прожить? Побежал в домоуправление. Оказалось, там таких, как Алексей Степанович, толпа целая. Все бумажками трясут, ногами топают, возмущаются, тоже про ошибки кричат. Только всем им объяснили, что нет никакой ошибки. Все в платежках верно начислено, время такое, все дорожает. Непонятно вам, что ли? Идите и… платите.
Тогда-то Алексей Степанович совершил роковую ошибку. Не стал платить. Подумал: в любом случае, в следующем месяце счет поменьше будет. Не бывает такого. А он уж как-нибудь поделит сумму, перекрутится. Однако через месяц счет пришел не меньше. Только теперь надо было оплачивать сразу два. Тогда Алексей Степанович и вытащил на свет божий Верину тетрадку впервые. Он понадеялся, что получится понять, где урезать, как раскроить. Так делил и эдак, а все одно получалось: ну нету денег.
Вот сейчас, пока сидел, тупо глядя в тетрадку с расчетами, сын позвонил, спросил, все ли хорошо. Голос усталый, раздраженный, а интонация почти умоляющая. Не дай бог сказать ему, что не в порядке что-то, что помощь нужна.
— Скриплю потихоньку, сынок. Все путем, по-стариковски.
Попрощался и решил работу найти.
* * *
Дело это непростое в его-то возрасте. Но все же повезло. И недели не прошло — устроился Алексей Степанович ночным сторожем. Воспрянул духом. Прибавка к пенсии пусть и небольшая, но удастся немного долг за квартиру уменьшить. Только недолго радовался. Всего-то и успел две зарплаты получить. Заболел, слег с температурой, не смог на работу ходить. Естественно, ему предложили уйти. Он работодателя понимал: ну кому охота оплачивать старику больничный. К тому же желающих на место Алексея Степановича — вагон и маленькая тележка. Пенсии всем не хватает. Не он один такой. Держаться надо было за место, а он болеть удумал.
С той поры как-то совсем печально стало. В голове ежеминутно крутились мысли про деньги, траты, кредиты, долги. Ни о чем другом Алексей Степанович не мог думать. Долги по квартплате росли, хотя он и пытался их покрыть. Чтобы погасить, однажды взял быстрый кредит. Пришлось — а то, говорят, свет могут отключить. С квартплатой разобрался. Так теперь микрозайм отдавать надо. Тут почему-то выяснилось, что должен Алексей Степанович в несколько раз больше, чем взял. Ну вот как так вышло? Видимо, плохо он считает, хоть и вооружился тетрадкой и калькулятором.
Теперь делал так: в одной организации микрозайм брал, в другую относил, там долг гасил. Между тем и квартплата, и кредит тоже ведь никуда не девались. Алексей Степанович отнес в ломбард Верино кольцо и сережки с браслетом, все ее украшения. Запонки еще у него были серебряные, и столовое серебро осталось от бабушки. Все перекочевало оценщику. Хватило кое-какие дыры залатать, но погоды не сделало.
* * *
Требовалось еще раз кардинально пересмотреть траты. Никакого сливочного масла, никакого мяса. Со стола исчезло все, без чего можно обойтись. Только хлеб, кефир, макароны, крупа, сырный продукт вместо сыра (с макаронами можно есть), а вместо мяса — продукты мясосодержащие. Гадость редкая. Ну ничего, привыкаешь, с голоду не помрешь и ладно. Кроме того, Алексей Степанович решил отказаться от лекарств. Почитал, что можно уменьшить дозировку. Многие лекарства имеют накопительный эффект. Подумал: если принимать экономно, не бросая, но урезав количество, то ничего страшного не произойдет.
Невролог и кардиолог говорили ему, как важно следить за собой, особенно с учетом перенесенной три года назад операции на сердце. Нельзя пропускать, не нужно забывать. И Алексей Степанович кивал, соглашался. Так ведь он и не забывает, и не пропускает. По правде сказать, давление стало подскакивать. Голова время от времени болела и делалась тяжелой, горячей, будто внутри нее что-то медленно распухало. Тогда Алексей Степанович принимал пилюлю, ложился, закрывал глаза и ждал, пока отпустит. Обычно отпускало.
Сын звонил примерно раз в десять дней. Разговоры были короткими и одинаковыми, будто оба читали по одному и тому же листку, написанному специально для таких случаев.
— Как ты, пап?
— Нормально, Олежек, не беспокойся.
— Не болеешь?
— Здоров, как бык. Врачи, дай им бог здоровья, столько всего мне выписали. Попробуй тут поболей.
— Чем занимаешься? Не скучаешь?
— Да что ты? Некогда скучать. У меня телевизор, книжки. Когда погода позволяет, гуляю, в парк хожу. А ты когда приедешь, Олег?
— Пока не могу, пап. Я же говорил, времени в обрез. Но я постараюсь. Настя вон привет тебе передает.
— И ты ей от меня передай, и внуков моих поцелуй. Привози уж их, Олег.
Разумеется, незачем сыну было знать про тетрадку с расходами со сплошными минусами, про кредиты, долги по ЖКХ, ломбард, скачущее давление, про то, как Алексей Степанович порой стоит перед открытым холодильником и глядит на полки, будто надеется, что там что-нибудь возьмется и само собой появится.
* * *
Впервые это случилось на Садовой. Был обычный будний день, ближе к вечеру. Народу в магазине полно. Покупатели бродили между рядами, придирчиво выбирая продукты и бытовую химию. В очередях к кассам стояли граждане с корзинками, кассирши пробивали нехитрые покупки. Алексей Степанович стоял возле полки с консервами, держал в руке банку тушенки. Высшего сорта. Из настоящего мяса. Ему не по карману.
Все вышло непроизвольно, будто бы само, без его деятельного участия. Просто обнаружилось, что Алексей Степанович кладет банку не в корзинку, а в карман. Почти механически, как телефон или носовой платок, и совершенно незаметно для окружающих.
К кассе он шел как во сне. Все думал: сейчас его остановят, поймают, станут ругать, полицию вызовут. Стыд, позор, что сказала бы Вера? Но ничего такого не случилось. Алексей Степанович оплатил ржаной хлеб, пачку соли и бутылку растительного масла. Кассирша пробила, скользнула по нему ленивым взором… и отпустила с миром. Алексей Степанович вышел из магазина. Дома снял куртку, поставил на стол ворованную тушенку.
Никогда прежде не брал чужого и не думал, что способен на такое. Никто не видел, не поймал. Некому было уличить в краже. Но есть же еще совесть.
«Всю жизнь я был честным и порядочным. Не присваивал и не крал, делился с другими. А теперь вот вынужден считать копейки, унижаться и даже голодать. Как дошел до жизни такой?» — спрашивал себя Алексей Степанович и не находил ответа.
В его сознании давным-давно сложился образ себя. Алексей Степанович четко знал, кто он. Честный и порядочный человек, инженер, муж, отец, человек, который платит по счетам, ведет размеренную жизнь и не имеет вредных привычек. Теперь образ этот треснул, грозил рассыпаться. Чтобы не допустить этого, наверное, правильнее всего было бы выбросить украденную банку в мусорное ведро, постараться забыть о случившемся и, разумеется, не повторять этот подвиг. Убедить себя, что это вышло случайно. Автоматизм, рассеянность, думал о другом. Это бывает с людьми в его возрасте.
— Да-да. Выбросить и забыть.
Однако заставить себя выкинуть тушенку Алексей Степанович не сумел. Вместо этого он открыл банку консервным ножом, и ноздри наполнил густой аромат.
— Ладно, ну тогда съесть и забыть.
Но Алексей Степанович съел тушенку, а через пару дней украл еще одну банку.
Постепенно это вошло в привычку, стало системой. Ему хотелось есть. Не хватало денег, не было возможности покупать продукты. Так что… Алексей Степанович выбирал разные магазины. Он не жадничал, брал понемногу: пачку масла, баночку консервов, пакет крупы — только самое необходимое.
* * *
Пару месяцев все шло хорошо. Во всяком случае, он сводил концы с концами и не голодал, а это уже кое-что. В круглосуточном магазине возле дома работала Люба, крупная, немного шумная, добросердечная женщина лет пятидесяти. Однажды она подошла к Алексею Степановичу, когда он уже готовился выйти на улицу, тронула за плечо и непривычно тихим голосом произнесла:
— Я жену вашу хорошо знала. Она когда-то у моего сына воспитательницей была. Хорошая женщина, добрая очень, детишек любила.
Люба замялась.
— Вы думаете, я не понимаю? Всем трудно, не хватает на жизнь. Я вас видела в прошлый раз, сейчас вот тоже заметила.
Алексею Степановичу показалось, он сейчас умрет, вот прямо в эту самую минуту. Люба глянула ему в лицо и отвела глаза, как отводят взгляд от чужого горя.
— Вы, пожалуйста, больше не ходите сюда.
Ей, кажется, было еще труднее, чем ему. Люба сунула Алексею Степановичу в руку деньги.
— Вот, возьмите. Больше не могу. Берите, берите. Только не делайте так больше, ладно? Вас же все равно рано или поздно поймают.
Люба оказалась права. Алексей Степанович не послушал ее и попался. Что-то в душе переломилось. То, что он продолжал воровать, не было формой протеста или помешательства. Но такова была теперь его жизнь. Таковы были обстоятельства. И он подчинился им, как всегда подчинялся требованиям начальства.
Кража, на которой он попался, произошла в большом сетевом магазине. Полно народу, очереди, полки, товары, люди, тележки. Казалось, в этой суете легче всего затеряться, остаться незамеченным. Вот только Алексей Степанович не подумал про камеры, а техника, как ему всегда было известно по роду занятий, не врет. Поймали его на кассе, отвели в небольшую комнату, велели ждать. Скоро к нему присоединился молодой, высокий мужчина в костюме, который представился Эдуардом. Кажется, это был начальник службы безопасности.
Алексей Степанович впал в странное состояние, похожее на оцепенение. Его спрашивали, он молчал. Ареста даже не боялся. Тюрьма так тюрьма. Он виноват, ему и отвечать. Эдуард говорил, но Алексей Степанович не слушал. А вдруг сыну скажут? Молния сверкнула в голове, и в тот миг слетели и оцепенение, и шоковое спокойствие. Алексей Степанович с ужасом понял, что плачет, прикрыл лицо ладонью, чувствуя, как челюсть ходит ходуном, как дрожат губы.
Как же он мог? Как посмел забыть все, чему его учили? Его же не так воспитывали. Как он оправдывал себя? Словно в бреду жил все эти последние месяцы. Да надо было с голоду помереть, но не красть. А он… Трус. Слабак. Это настоящий позор. Что скажет сын, когда узнает? Отец ворует в магазинах! Наверное, отвернется, сам общаться перестанет и внукам запретит. Зачем им такой дед, преступник и негодяй?
Автор: Белла Ас