Начало темы парентификации тут.
Представьте себе двух лиц, упирающихся друг в друга. И в какой-то момент один так устаёт зависеть от второго в этой опоре, что начинает отворачиваться. Что происходит с одним и с другим?
Когда ребёнок делает попытки сепарации, первое, с чем он сталкивается, – чувство опьянённости. Но мы с вами знаем, что самое «интересное» начинается потом. Вина за проявленную агрессию, за то, что «я учёл не твои потребности, а свои», и вообще за то, что «я выбрал себя» будет сопровождать весь процесс сепарации.
Ладно бы мы имели дело только с сепарационной виной, однако после вины что наступает? Одиночество и депрессия. Потому что после упоённости свободой мы обнаруживаем, что из системы-то вышли, а ресурса, который мы получали раньше, лишены. Как будто семья давала нам иллюзию удовлетворения собственных потребностей… Но однозначно она давала ещё и призрачное обещание того, что, если мы НЕ будем как родители, с нами всё будет хорошо. Это и есть ощущение грандиозности, которое после ухода от родителя подвергается как будто «бомбежке» со стороны внешней реальности.
Депрессия в таком случае является трауром по утрате ЧАСТИ СЕБЯ. Как если бы в семейных отношениях «Я был склеен с родителем несмотря на то, что мог его ненавидеть. Это создавало мне безопасность от принятия взрослых решений со взрослыми последствиями». В слиянии всегда есть часть идентичности, построенная на фантазиях. Когда слияние распадается, человеку приходится терять часть идентичности, потому что она не соответствует реальности.
И заменить эту часть себя как будто нечем, потому что пока ребёнок превосходил своего родителя, он это делал НЕ из своих настоящих потребностей, а чтобы защититься от невыносимости, которую родитель транслировал. Такой ребёнок так хотел преуспеть, что забыл, зачем ему это вообще надо. Он не научился получать удовольствие. Не научился смиряться со своими ограничениями. Не научился делать выбор не из лучшего, а из нравящегося.
Он сверх-адаптивный. Это значит, что ему все равно, что он чувствует, если от других он видит восхищение (не славой, а властью).
Так что у парентификации всегда имеется вторичная выгода — ощущение всемогущества. «Я тот взрослый, каким не стал мой родитель, я превзошёл его». «Я был маленьким и беспомощным, я тотально зависел от тебя, а тут я могу иметь над тобой власть». «Я мог лелеять надежду на то, что никогда не стану тобой».
А разрывая отношения с родителем, ребёнку приходится сталкиваться с несправедливостью и безжалостностью мира, от которого всё то время скрывался не справляющийся родитель. Только вот спасать кого-то от его страхов проще, чем выбираться из них самому.
Взрослый парентифицированный ребёнок сталкивается с реальной ответственностью, но устойчивой опоры на себя, чтобы её выдержать, так и не наработал. И поэтому в том числе ему так плохо. Он знает, что по идее всё должно быть к лучшему, но что-то животное в нём твердит об обратном.
Он всю жизнь как будто укачивал чужих детей, а его собственный плакал внутри него. И казалось бы, теперь пойди, возьми его на руки. Но легче сказать, чем сделать. Ещё предстоит восстановить этот контакт, а там могло за годы накопиться такое количество оставленности, что это целый терапевтический процесс.
Если у уходящего ребёнка вина, то у покинутого родителя чувство отверженности и своей дефектности. Ещё и интенсивное ощущение обманутости за то, что другой вообще ставит его в такую ситуацию, в которой он вынужден со своей дефектностью столкнуться. Много лет не сталкивался, а сейчас по прихоти своего же отпрыска нырнул с головой.
Из позиции родителя можно не просто обидеться, а почувствовать предательство. В поступках уходящего ребёнка видится своеобразное вероломство. Ведь ребёнок раньше спасал взрослого от беспомощности, а теперь своими руками в неё же и ввергает.
Это переживается и уходящим, и оставшимся. Тот, кто ушёл, теперь как будто «король без королевства», потому что он себя победителем тоже не признаёт. А если вдруг признает, то ему придётся столкнуться с тем, что он нанёс непоправимый ущерб психике другого человека. Если он будет жить лучшей жизнью, нежели его родитель, он словно распишется в том, что бездушный и неблагодарный. «Не смей думать, что мне хорошо!» — это как будто защита от признания, что родителю больно.
Поэтому тот, кто ушёл (т.е. ребёнок), теперь патологически боится войти в зависимость и разрывает отношения уже во взрослом возрасте, когда ему кажется, что от него много хотят. Он будет отыгрывать свою невозможность довериться вкупе с невозможностью приспустить ответственность.
Ситуация может дойти до точки, в которой подобный взрослый ребёнок отныне везде принимает решения (он же парентифицирован), но не может насладиться результатом своего труда. И вообще не сможет принимать происходящее на свою гордость. Значит, ему потребуется кто-то другой, кто будет приносить ему радость. И близости он будет бояться, но и без отношений не сможет почувствовать себя живым.
В будущем он рискует перерасти в такого же обесценивающего родителя, каким был его предок. Потому что чем дальше он будет уходить от новых проекцией своего родителя (т.е. от новых партнёров), тем безрадостнее ему будет.
Его выходом только будет своеобразная игра, где он приносит радость другим и этим «питается». А другой вряд ли сможет принести в жизнь парентифицированного что-то хорошее без его контроля.
И если по каким-то причинам парентифицированному человеку не дадут «причинять» добро людям (читайте «быть полезным»), то его психика затребует зависимостей другого порядка. Впрочем, не исключено, что, например, бутылка будет способом такого человека удержаться в отношениях. Он так боится не выдержать ни отношения, ни себя в отношениях, что ему нужен будет некий синтетический третий на всякий случай.
Невозможность получить удовольствие от результатов своего труда в сочетании с невозможностью поверить в то, что его правда можно любить, если он причинил столько боли, приводит к ощущению беспомощности. Раньше был беспомощен родитель. Теперь уже его ребёнок, тот, кто вырвался из родительской семьи с ощущением, что впереди будет только лучше, переживает беспомощность.
И из-за того, что внутри сохраняется интроект обесценивающего родителя (то есть голос слабого, беспомощного, не могущего позаботиться о себе родителя), ребёнок будет избыточно переживать, что не сможет позаботиться о себе. У него у самого будет страх падения, бедности, отвержения и т.д. Он будет проецировать свой страх на других людей и ему будет казаться, что близкие всегда им недовольны.
Это не проклятие рода, а всего лишь следствие парентификации.
_____
Если вы вдумчиво прочитали обе статьи про парентификацию, вы можете понять, в чём её корень – в невыдерживаемости своих чувств из-за страха стыда и собственной дефектности. Это очень вкратце. С этим и нужно работать. И, как вы понимаете, я могу так же вкратце изложить ответ на волнующий многих вопрос «что же делать?» …
Но спешка ничего не даст. Выход из парентификации означает перестройку глубинных ценностей личности. Это помогают сделать статьи из разделов «Работа с чувствами» и «Самоуважение и ценность себя». Или, если не хочется разбираться самостоятельно и не хочется тратить многие года, психотерапия в помощь.
Подборки всех статей по тематикам:
Работа с чувствами (кроме боли)