У истории как коллекции сведений о прошлом есть свои любимчики и нелюбимчики. О первых постоянно вспоминают, пишут, спорят. О вторых – напрочь забыли. Иногда случайно они всплывают из мутной воды забытых событий, заставляя недоумевать по поводу того, чем же они «хуже» тех, кто на слуху. Часто пишут о Евгении Бош, Розалии Землячке, совершенно незаслуженно приписывая им кровавые, нередко выдуманные и «своими», и «чужими» деяния. Авторы Дзена внесли в эту вакханалию свою постыдную лепту. Пытаясь реабилитировать в глазах потомков столь же оболганную Ксению Ге, пришлось писать о ней уже дважды на этом канале (ссылки в конце страницы).
Спасибо, что зашли на мою страницу. Если вам будет интересно то, чем я занимаюсь, пожалуйста, подпишитесь, чтобы я имела удовольствие видеть вас на своем канале.
Наиболее плодотворно для понимания предмета сравнение нескольких подобных случаев. В качестве контрольного объекта выбрана фигура, не вошедшая в списки «красных фурий», а потому не обвешанная мифами и легендами, основательно забытая, но фигурирующая в целом пакете синхронных документов, представляющих ее ситуацию с нескольких сторон. В заключении попытаюсь ответить на вопрос, почему ей не выпала слава, подобная славе других почтенных большевичек.
Эпизод в Колпино
Итак, Ирина (Фира) Владимировна Крашинская. Ее имя повстречалось в бумагах советских учреждений Порхова, уездного города Псковской губернии, относящихся к концу 1918 г. В базах данных о ней ничего нет. Несколько лет назад обнаруживалась публикация о деятельности Крашинской летом 1918 г. в Колпино, уже исчезнувшая из результатов поиска. Индексируется «спёртый» блогером ЖЖ кусок моей монографии, в котором говорится о Крашинской. (Не делайте так!)
Откуда родом Фира-Ирина можно только догадываться. Вероятно, она уроженка остзейских территорий, имела на момент описываемых событий 1918 г. возраст около 25 лет. Опять же вероятно, располагала начальным профессиональным образованием. Низкий уровень рефлексии и эмпатии, средняя грамотность позволяет так предположить, что она имела звание народной учительницы.
Самые ранние сведения о Крашинской были найдены около 10 лет назад в электронном издании ОКНО (имеющаяся ссылка уже не работает). В 1918 г. по направлению Петроградского комитета РКП(б) она работала в культурно-просветительной комиссии Колпинского совдепа. 8 июля 1918 г. была выдвинута на должность военного комиссара Колпино. Ее назначение совпало по времени с левоэсеровским восстанием в Москве. В самом Колпино противостояние большевиков и левых эсеров к тому моменту длилось уже два месяца (с мая) и сопровождалось активностью левоэсеровских групп, их агитацией среди населения, громкими разбирательствами в рамках выборных учреждений, стихийными митингами, забастовками рабочих, провокациями, уличными потасовками и прочее. Это не прекратилось и после подавления московского выступления.
В 20-х числах июля из рабочего стола Крашинской были похищены два револьвера. Оппозиционные депутаты, прежде всего, левые эсеры, развязали по отношению к ней настоящую травлю. Суть обвинений неясна, но накат был столь велик, что исполком совдепа в экстренном ночном заседании 25 июля вынес решение «отозвать Крашинскую из военкомата, чтобы избавить ее от могущих произойти неприятностей».
В данном очерке утверждается, что после этого Крашинская была переведена на работу в Детскосельский совет, а затем ушла добровольцем на фронт, вступив в 6-ю стрелковую дивизию 7-й Красной армии. В те дни проходили боевые действия между эстонскими и петроградскими советскими отрядами, с одной стороны, и войсками германской армии и эстонского буржуазного правительства, с другой. В бою под Нарвой 28 ноября 1918 г. Крашинская заменила погибших товарищей в артиллерийском расчете: она стала и заряжающим, и наводчиком, и стрелком. Источник этих сведений не указан автором очерка, что печально, так как документы псковского архива убедительно показывают, что в последнюю декаду ноября 1918 г. Ирина Владимировна Крашинская безотлучно находилась в уезде, занимая ряд должностей в уездном Порхове Псковской губернии - председателя уисполкома и председателя комячейки.
Как же эта энергичная женщина успела оказаться 28 ноября в 200 верстах от Порхова под Нарвой, чтобы вести артиллерийскую стрельбу по немцам и белым эстонцам? Может быть, этот подвиг - миф. Но об этом потом.
Во главе уездной власти
Надежно известно, что в Порхов Крашинскую с широкими полномочиями направил Союз коммун Северной области для исправления ситуации в учреждениях советской власти. Партийный комитет уезда немедленно назначил ее председателем исполкома по причине того, что других «сильных коммунистов» там не оказалось. Ей удалось быстро взять под свой контроль часть уездных работников, среди которых назывались Орехов, Костров, Алафер, Кононов. Другие сотрудники, вероятно, не признавшие ее широких полномочий, были признаны ею негодными для советской работы. Среди них начальник уездной чека Кондратьев, его сотрудник Андреев и ряд других. Утверждалось, что Кондратьев запойно пил, а Андреев присвоил конфискованные при обыске вещи и 2 тыс. руб. Уволенные из советских органов были мобилизованы в Красную армию и направлены на фронт под Нарву. Один из «выбракованных» Андреев дезертировал, за что был расстрелян.
Надо отметить, что Ирина формально не состояла сотрудником чека, но влияла на работу этой структуры. В зону полномочий Крашинской вошла и станция Дно - в 20 верстах от Порхова. Меры по налаживанию деятельности чека на этой станции, предпринятые ею, включали кадровое укрепление. Председателем чека ею был назначен некий Швец-Бергерн, который до этого пробыл лишь три месяца кандидатом в члены РКП(б). Крашинская своею волею выдала ему партбилет и наделила чрезвычайными полномочиями. Коммунисты со станции Дно возмутились и стали требовать отделения от Порховской организации – подальше от питерской комиссарши.
Тревожные сведения из Порховского уезда Псковской губернии достигли Петрограда. Туда были командированы два спецпредставителя Смольного И. Александров и Сергеев, именуемые в документах почему-то агитаторами.
22 ноября 1918 г. на заседание местной «фракции коммунистов» явились делегированные из Петрограда Александров и Сергеев, пожелав поприсутствовать на собрании. Крашинская потребовала от них покинуть помещение, мотивируя тем, что будут обсуждаться вопросы работы уездной чрезвычайной комиссии. Питерские «агитаторы» заявили, что имеют полномочия присутствовать на любых заседаниях. Вопрос был поставлен на голосование, большинство не возражало против присутствия работников из центра Северной коммуны. Но Крашинская отказалась делать доклад о деятельности чека в присутствии посторонних, что агитаторы оценили как вызов и саботаж решения собрания. В ответ Ирина заявила о наличии у нее как члена «тройки диктаторов» особых полномочий. Местные коммунисты были изумлены, так как сами впервые услышали о существовании «тройки». Ирина Владимировна дала пояснения, что «во всей Псковской губернии образовались тройки диктаторов», подотчетные только губернскому совдепу и губкому партии. Александров попросил показать официальные документы о создании в Порхове такой «диктаторской тройки». У Крашинской таковых в наличии не оказалось, и она перенаправила «агитаторов» за соответствующим документом в губисполком. Александров пригрозил, что об этой самодеятельности будет доложено в Смольный прямо Г.Е. Зиновьеву.
Следствие по делу
Выяснив позицию питерских «агитаторов», Ирина попыталась удалить их из уезда «во избежание в будущем всевозможных грязных историй». Но те, собрав материал о манере руководства Крашинской, положили его в основу доклада руководству Северной коммуны. Там было отмечено, что члены исполкома находятся под давлением Крашинской, поддерживая все ее решения вплоть до чрезвычайных. В докладе Сергеева и Александрова есть формулировки, вызывающие недоумение. Они назвали "легкомыслием" административный стиль Крашинской, в том числе факт расстрела партийца Андреева.
15 декабря 1918 г. Порховская уездная партконференция вынесла резолюцию о предании партийному суду Ирины Владимировны Крашинской и нескольких уездных работников по обвинению в диктаторстве и превышении полномочий, в частности в «выставлении везде собственного “я”».
Обвинения были предъявлены председателю учека Орехову и секретарю партячейки Кононову. Кононов оказался фигурой совсем незначительной, о нем нет сведений. Об Орехове известно чуть больше. Вначале он занимал пост уездного продкомиссара. Эту работу он завалил, ни разу не выезжал на места, не имел связи с инструкторами в волостях, вследствие чего кулаки беспрепятственно спекулировали хлебом, а бедняки голодали. Видимо, его основным качеством, удовлетворившим комиссаршу, была готовность признать ее полномочия.
Ирина попыталась скрыться из Порхова. В конце декабря она была обнаружена на должности сотрудницы отдела снабжения 2-й Новгородской стрелковой дивизии, куда она была принята на работу по протекции начальника отдела Латсона.
Защищая себя перед следствием, Крашинская обосновала переход к диктаторским приемам работы пьянством членов исполкома и правами, которыми наделил ее Северный областной комитет партии. Она заявила, что железной рукой привела дела исполкома в порядок, и что это не диктаторство, а мера, продиктованная самой жизнью.
Крашинская навела страх на уезд не только лично принятым решением о расстреле Андреева, но и распоряжением о прослушивании исполкомовских и всех других городских телефонов, а также угрозами расправы, на которые не скупились она и Орехов. Только после ее ареста рядовые партийцы стали давать показания против нее и ее сторонников.
Крашинскую обвиняли в узурпации власти в уезде: одновременно она – предуисполкома и глава уездной парторганизации. Не являясь формально членом чека, участвовала в ее работе. Совмещение должностей мешало полноценному контролю советского органа со стороны парторганизации. Впрочем, в провинции подобное сосредоточение управления всеми ветвями власти не было чем-то уникальным.
Для арестованных был составлен вопросник. Ответы сохранились в деле. Они отличаются непрошибаемым партийным апломбом. На вопрос о причинах отстранения члена партии Драгунова от заведования «советскими лошадями», то есть транспортом, обслуживающим уездный исполком, задержанный Орехов заявил: «За неподчинение распоряжения исполкома (лошади были нужны для выезда чрезвычайной комиссии). Прошу секрет не оглашать, иначе будете арестованы».
Крашинская обосновала истоки безграничности своих полномочий сложившимся в уезде положением и персональным составом имеющихся работников. А в конце чисто по-женски объяснила, почему члены исполкома не были оповещены о приговоре Андрееву и расстрелах, произведенных в ходе подавления Вышгородецкого антисоветского восстания - потому что на первом собрании после официального утверждения «тройки» она из-за волнения «просто забыла объявить».
«Вышгородецкое антисоветское восстание» - это могло быть выступление жителей пограничной с Латвией территории, связанное с поддержкой или германской армии, или земельных претензий нового правительства в Риге.
Следователь Комиссариата внутренних дел Союза коммун Северной области Вайнер признал, что в уезде объективные основания для решительных действий Крашинской были, это пьянство ответственных работников и недобросовестное исполнение обязанностей во всех советских учреждениях. Большинство отделов имели по одному сотруднику из числа случайных людей, зато в подотделе охраны числилось 120 чел. Действия «агитаторов» Александрова и Сергеева были оценены негативно, как проявивших «недостаточную сознательность коммунистов, не порвавших со своими личными интересами и своим собственным “я”». (Вайнер украл формулировку из решения Порховской партконференции). Дело завершилось вынесением решения следствия об освобождении Крашинской, Орехова, Кострова, Кононова, Швец-Бергерна из-под ареста с предоставлением им работы, но на других должностях.
Этот инцидент подвиг парторганы области к мысли «выработать инструкцию, кто и как может арестовать коммунистов, старых партийных работников».
Версия забвения
Дальнейшая судьба И. В. Крашинской доподлинно неизвестна. Встречалось упоминание, что уже после окончания Гражданской войны, в конце 1920 г., она работала в Великом Новгороде. В списке делегатов женотдела от Псковского уездного продкома значится Крашевская. Но это, несомненно, она, так как ее фамилию в документах и раньше писали по-разному.
В разбирательстве по порховскому делу участвовал Латсон, предоставивший Крашинской убежище в отделе снабжения 2-й дивизии. Он задал Александрову провокационный вопрос, почему «ошибки Крашинской» проявились лишь тогда, когда в уезде появились петроградские «агитаторы». Мимо этого персонажа пройти нельзя. Освальд Петрович Латсон состоял начальником снабжения 2-й Новгородской стрелковой дивизии, председателем хозяйственной комиссии по снабжению Красной армии в районе станции Дно, а также заведующим отделом снабжения Порховского уездного военного комиссариата. В списках репрессированных красных командиров встречается его имя, но как Латсона-Крашинского. Возможное объяснение состоит в том, что его отношения с Крашинской завершились браком, и он присоединил ее фамилию к своей. Возможно, в память о ней, как о ярком, в его представлении, человеке. Что-то подсказывает, что сама Ирина Владимировна к моменту ареста Освальда Петровича в 1937 г. комиссарствовала в других пространствах. Возможностей покинуть этот мир в те годы для партийки и просто человека было немало – тиф, кронштадтский лед, туберкулез…
Вернемся к вопросу о подвиге под Нарвой. В хронологии жизни Ирины Владимировны, в цепи событий, подтвержденных документами, для него нет места. Можно предположить, что, создавая посмертный «мемориал» жизни Ирины Владимировны, ее товарищи могли немного ее и приукрасить.
Для своих, для таких же партийцев, как и она, ее действия были оправданными в интересах власти, находящейся в кольце врагов и равнодушных. Следователь Вайнер (тот ли?) фигурирует в следственных документах по делу штаба Сводно-конного корпуса Б.М. Думенко. Революционная законность в его исполнении имеет выраженный классовый акцент. Так и в случае с Ириной Крашинской – товарищ, может быть, и ошибался, перегибал палку, но действовал в интересах укрепления советской власти на местах. Разбрасываться идейными и готовыми на решительные действия людьми было неразумно, поэтому доклад Александрова и Сергеева «утонул» среди документов Северной коммуны. Злопыхателей среди однопартийцев у нашей героини, в отличие от Землячки и Бош, не оказалось. Деятельность Крашинской не попала на карандаш и белоэмигрантского мемуариста, не оказавшегося в Порхове в ноябре 1918 г. Вот и обошла ее слава «красной фурии».
Ссылки на посты о Ксении Ге:
Вдовствующая императрица Мария Федоровна и Ксения Ге были соседками по Гранд-отелю
Памятник на Курортном бульваре Кисловодска, или О бедной Ксении замолвить бы слово
Спасибо, что дочитали до конца. Не забудьте поставить лайк, если вам было интересно, и подписаться на мой блог здесь, в Дзене, а также на паблик в ВК.