Продолжение. Начало здесь.
В День Победы пересекаются судьбы нескольких людей. Ветеран Олег Славин вспоминает, как в конце войны спас немецкую девушку от насилия советского офицера и был вынужден расправиться с ним, а затем скрыть следы. Современный литератор пишет пафосную статью ко Дню Победы, испытывая отвращение к фальши. На фоне звучит радиоэфир, где диджей легкомысленно шутит, подчёркивая контраст между героическим прошлым и циничным настоящим.
… Диджей Тролль на радио Цунами рассказал сальный анекдот, посмеялся вместе с радиослушателем, затем объявил новую композицию Айси Ди Си. Гнусавые голоса заверещали из далекой Австралии.
- Во дают в натуре! – Коренастый пузатый мужичок по фамилии Крайнов в шелковых трусах цвета беж, очень популярных в последний месяц в среде крутого гламура, стоял перед женским трюмо и обильно брызгался на себя туалетной водой. Из роскошной двуспальной кровати приподнялась помятая голова голой девицы. Голова произнесла капризными, надутыми губками:
- Котик, не переборщи, этот парфюм и так достаточно резок.
- Че ты в этом понимаешь, зайка, – Крайнов самодовольно улыбался, растирая гладко выбритые щеки, – куда сегодня зависнем? За город или внутри? Че молчишь, Викусик?!
- Я думаю. И не называй меня Викусиком, я этого не люблю. Я Виктория Барская, или, в крайнем случае, Вика.
«Вика, в подворотне отсоси-ка», – пронеслось с легким раздражением в голове у Крайнова. «Какая ты, на хрен, Барская, я тебя чуть ли не с панели взял».
Но вслух он произнес:
- Ну давай, подымайсь, Вик. Кинем кости в кабак, жрать охота.
«Козел, ему только жрать и трахаться», – мысленно отреагировала девица, но вслух произнесла совсем другое:
-Щас за городом все точки закрыты на обслуживание этих, ну которые воевали, а в городе ваще голяк, ни одного приличного заведения.
Они еще поспорили об ассортименте в «А-кафе», перебрали косточки еще нескольким кабакам, наконец остановили свой выбор на новом продвинутом баре «Омары от Хаяма».
Попутно Крайнов дал ЦУ своему бухгалтеру по задолженностям перед бюджетниками, отзвонился на «нефтянку» и вставил, не стесняясь в выражениях, адвокату, который, как ему показалось, слишком мягко вел себя в деле с противной стороной. Подумаешь, несовершеннолетнюю пустили по кругу в сауне. Ее туда никто насильно не звал, сама с подругой приперлась.
Затем парочка, не спеша, одевшись, вышла из роскошных трехкомнатных апартаментов в свет. Причем пока Вика закрывала дверь на ключ, у Крайнова уже в который раз разыгралось сильное ощущение, что он тратит на эту шалаву слишком много средств. В последнее время жаба душила основательно и все чаще.
… В квартире Славина зазвонил телефон. Хозяин поднял трубку.
- Олег Михайлович?
- Да, это я. С кем имею честь разговаривать?
- Вы, наверное, меня не узнали, Это Роза Сибаева. – Голос у женщины сбился.
- А, Розочка! Я тебя действительно не узнал, у тебя голос чуть изменился. Поздравляю тебя с праздником!
- И Вас также…
- Как там Давлетбай? Передашь ему трубочку? А то я уже начал волноваться, он же мне обычно в десять утра звонил. Сам вам отзвонился в одиннадцать, только никто трубку не брал…
- Да, я выходила из дома. Мои-то все уехали в Старо-Халилово, потом вернулась, смотрю, Ваш номер на определителе высветился. Олег Михайлович, Вы разве ничего не знаете?
- О чем ты, Роза?
- Папы четвертого мая не стало.
Славин медленно осел на стул:
- Что?
Роза на том конце провода заплакала:
- Вы же знаете, папа стоял в очереди на улучшение жилищных условий, это ему по закону было положено. Его номер в очереди был двенадцатым, а исполком Советского района перевел его в списке инвалидов ВОВ под номер 274. Отца это доконало. Ведь он с 18 февраля 1981 года встал на учет по получению жилья. Пятнадцать лет ждал.
Дочь еще продолжала, всхлипывая, говорить про то, как отцу было трудно передвигаться по и без того тесной квартире, где они с мужем и детьми ютились всемером, про то, как он все время чувствовал себя виноватым перед внуками, как она – Роза злилась из-за этого и ругала отца, говоря, что он тут ни причем, это все проклятая власть…, а Олег Михайлович вспоминал крепко сбитого башкирского паренька, с которым он познакомился в военкомате, куда в первый день войны пришло столько добровольцев, чтобы записаться на фронт.
Он вспоминал, как они с Давлетбаем, вцепившись зубами в землю, оборонялись на узкой полоске Сталинградского правобережья Волги, как клялись друг другу, что ни за что на свете не погибнут в этом кромешном аду, как брали штурмом Берлин и радовались, точно дети, своей Великой Победе и окончанию войны.
- Как это случилось? – У Славина стало сухо в горле.
Роза секунду помедлила:
- Утром я не нашла его на обычном месте в кресле возле окна, заглянула в кладовку, а он там висит. Мне дурно стало, муж потом откачивал. Знаете что, Олег Михайлович, я больше не могу об этом. Мне тяжело. Если захотите узнать подробности, запишите телефон независимого редактора газеты «Вместе». Он опубликовал всю информацию по отцу в своей газете. Его фамилия Шмаков. Она продиктовала номер телефона и повесила трубку. Славин тут же позвонил по указанному адресу, объяснил редактору причину своего звонка и договорился о встрече.
В городе праздновали Победу. На фасадах домов висели красочные транспаранты с поздравлениями, по зеленым парковым аллеям фланировали толпы веселых горожан: взрослые, дети, молодые парни и девушки, крики, шум, смех.
- Мама, купи мне мороженого. Папа, я хочу прокатиться на пони. Ваша девочка стоит за моей в этот аттракцион, не лезьте без очереди! Милая, гляди какая карусель, пошли, прокатимся.
На эстрадной площадке массовики-затейники проводят конкурс среди собравшихся зрителей на лучшее знание исторических событий времен второй мировой войны. Из динамика на столбе льется музыка военных лет и голос диктора, старающийся походить на Левитана, декламирует: «Мы гордимся нашими ветеранами, мы любим наших ветеранов, мы заботимся о наших ветеранах» …
Двое мужчин сидели на кухне трехкомнатной квартиры. Хозяин молча налил гостю и себе по пятьдесят грамм водки, и они выпили, не чокаясь.
- Я сделал все, что мог, опубликовал письмо ветерана, написал статью по материалам, которые передала мне его дочь, и готов был отслеживать дальнейшие события со своим адвокатом. Но видите, как все обернулось.
- Да, я понимаю, Вы сделали, что могли. Уже за это спасибо огромное. – Славин, надев очки, читал в газете открытое письмо своего однополчанина. Когда он дошел до постскриптума, пришлось сжать зубы, так ему стало нехорошо. Строчки прыгали одна на другую.
«Скорбное сообщение. Номер газеты с этим материалом находился в наборе, когда к нам пришло прискорбное известие: инвалид, ветеран Великой Отечественной войны, защитник Сталинграда, башкир Давлетбай Курбанов не выдержал «пыток», устроенных ему существующей исполнительной властью, и 4 мая, накануне светлого праздника Победы, повесился».
Вернувшись домой, Славин прошел, не снимая обуви, в комнату, открыл шкаф, достал из него длинный брезентовый сверток, сел на диван, расчехлил ружье и начал не спеша чистить двустволку. Газета, подаренная редактором, лежала рядом на столе. По телевизору пел Кобзон.
На квартире работника ФСБ сидели родители изнасилованной девушки. Жена ФСБшника принесла с кухни поднос с кофейником, миниатюрными чашечками и пачкой печенье. На ее лице отражались два противоречивых чувства: сочувствие к друзьям и тревога за мужа.
Муж молча слушал сбивчивый рассказ друга, мелкими глотками отпивая кофе. Это был его любимый кофе «моккона».
Жена друга беспрестанно утирала носовым платком слезы. Ситуация прояснялась все четче и зримее. ФСБшник встал, подошел к окну и увидел во дворе на детской площадке беззаботно играющих малышей. За спиной, сбивчиво нарастая, раздались возгласы негодования и возмущения:
- Как же так?! Что же делать?! Значит, все останется безнаказанным?! Мы это так не оставим!
Жена ФСБшника, до этого молчавшая, вдруг произнесла:
- Воздух сотрясать бесполезно. Недавно я попала в историю. Шла от подруги домой со дня рождения. Естественно, мы там выпивали. На светофоре дорогу преградил «уазик». Менты без слов запихнули меня в машину и увезли в Ленинский «трезвяк».
- Дина! – ФСБшник, обернувшись, поморщился.
Дина, не смущаясь, продолжила:
- Там меня раздели догола, все отобрали, не дали позвонить, а когда я начала возмущаться, огрели по спине дубинкой. Я там сутки на шконке провалялась.
Друзья молча слушали подругу.
- Что же вы нам ничего не сказали?!
Дина вздохнула:
- Когда все выяснилось, мне, конечно, вернули и шубу, и часы, и кольца. Даже извинились. На улице у меня началась истерика. Я кричала на мужа. А он мне ответил: «Ничего не докажешь, нет свидетелей, пошли домой». У вас есть свидетели?
Друзья переглянулись. Отец изнасилованной девочки достал из внутреннего кармана пиджака сложенный пополам листок:
- Вот, это медицинское заключение. Экспертизой установлено, что моя дочь изнасилована, причем еще и в извращенной форме. Я с трудом добился от них этой бумажки.
ФСБшник резко отошел от окна, сел в кресло:
- Хорошо. Если ваша шестнадцатилетняя дочь выдержит судебные слушания и разбирательства, на которых противная сторона будет доказывать, что она сама соблазнила Крайнова, его шофера-охранника и менеджера его же фирмы, если она выдержит оскорбления в свой адрес со стороны родственников ответчиков, которые будут ее обзывать шлюхой, проституткой и так далее, я готов вам оказать всяческое содействие. Но учтите, толку от меня будет мало. Доказательной базы нет. Я уже разговаривал с вашим адвокатом. Подружку вашей дочери запугали так, что она идет в глухой отказ.
Отец потерпевшей вскочил:
- Ты считаешь, что…?! – и медленно осел на место. На его лице одновременно отразились стыд, растерянность и вина перед дочерью и женой. Жена, закрыв лицо ладонями, просто молча плакала.
- Уведи ее на кухню и дай капель.
ФСБшник посмотрел, как Дина уводит на кухню подругу, затем взял под локоть друга:
– Давай-ка выйдем на балкон, там потолкуем.
Двое мужчин вышли на лоджию, молча закурили. На той стороне улицы со стены соседнего дома за зазеленевшими деревьями свисал ярко кумачовый плакат с надписью «Мы победили!».
Друг тяжело вздохнул:
- И ты не разобрался за жену?
ФСБшник:
- Ну почему же. Одного мента сняли с работы, двоим другим объявили порицание. Знакомый независимый журналист опубликовал в газете репортаж.
- И что?
- И ничего. В стране узаконенный бардак. Бардак этот выгоден определенной группе лиц. Фамилии этих лиц известны.
- И ничего нельзя сделать?
- Ну почему же. Кое-что и мы можем сделать. Я сейчас дам тебе один телефон. Записывать нельзя, запоминай так. Там уже ждут твоего звонка. Я вкратце обрисовал картину. Ты позвонишь одному человечку, тот другому, а другой передаст информацию третьему, возможно по интернету. Вопросы есть?
Вопросов не было. Мужчины затушили окурки в полулитровой банке и вернулись в комнату.
В кабаке «Омары от Хаяма» веселилась только солидная публика. Столики заказывались заранее с бронью и дисконтной скидкой для постоянных клиентов. Длинная очередь у входа застыла в безнадежном ожидании. Новый модный ресторан в последнее время слыл престижным местом времяпровождения. В затемненном углу зала лицом к выходу и поближе к черному входу сидел Неприметный человек, внимательно изучавший собравшуюся публику, хотя лицо его было обращено к раскрытому меню.
Пока прилизанный официант в восточных парчовых шароварах ловко расставлял по столу заказанные блюда, Неприметный человек увидел лицо у барной стойки, показавшееся ему знакомым. Зрительная память никогда не подводила. Он ловко сфотографировал фигуранта мобильником, вставил его сбоку в гнездо портативного ноутбука, раскрытого на столе, подождал, пока халдей уберется со своим подносом и стал наблюдать. Ну, конечно! Под фотографией, высветившейся на экране, пополз совершенно сухой, казенный текст, который и следовало ожидать.
Буковки складывались в слова, слова в предложения, а те в свою очередь в бурную биографию матерого рецидивиста Зимина.
«Зимин по кличке «Зима» проходил по уважаемым воровским статьям. А вот по «мокрухе» был три раза под следствием, но (ах какая жалость, гражданин начальник) все время за недостатком улик, отпускался из ИВС. Это интересно. Ты-то мне и нужен. Значит, говоришь, любишь риск и парень ты фартовый».
Пока эти мысли проносились в голове Неприметного человека, указательный палец автоматически отработал компьютерную команду «удалить файл».
Лицо Зимина и его подвиги исчезли с экрана, ну а в зале он сидел и веселился, подмигивал проходящим мимо дамам, заигрывал с барменшей. Только глаза у него были злые. Зима любил прошвырнуться по культурным местам. На выставку там сходить, в галерею. Мог запросто поддержать разговор с каким-нибудь очкариком-искусствоведом. Язык-то, как говорится, был подвешен и еще тот. Не зря блатные на зонах всегда приглашали его тереть при спорных вопросах. Но сегодня ему не повезло. Сходил в филармонию. Там пела какая-то напомаженная дура, толстая, как афишная тумба. Такую фигуру, что называется, за пюпитром не спрячешь. Да и не в его она была вкусе. Внимание рецидивиста привлекло колье, обвивавшее шею и ниспадавшее на вздымающуюся грудь певицы.
Он предельно вежливо попросил у сидевшей рядом старушенции театральный бинокль. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять – колье настоящее. Сердце забилось чуть сильнее.
- Колян, не парься, делов-то. – У Зимы сразу поднялось настроение.
Минуту назад, когда начался концерт, он даже заскучал. Плевать ему хотелось на Чио-чио-сан. Публика была ниже среднего, значит лопатники намечались худые - прехудые. Кому охота на нарах коптить за пустячок. А тут! В голове быстро созрел план – в антракте быстро сгонять в вестибюль, купить цветы и когда публика отхлынет со своими восторгами, пройти за кулисы. Дальше все решали секунды и профессиональный навык: улучить момент, когда дама одна, дать по репе до отключки, снять колье и быстро удалиться, не привлекая к себе внимания. Но все сорвалось из-за проклятого охранника, который не пропустил Зимина в гримуборную актрисы. Выйдя из филармонии, Зима запустил букет куда подальше, хотелось зарезать охранника. Да что толку, колье-то уплыло. Тут еще эта долбаная радиостанция Цунами. Уже в своем двухсотом «мерине» он поймал волну и, решив отвести душу, позвонил по трубе на радиостанцию. На его звонок ответил сам ведущий, диджей Тролль, шел час «По вашим заявкам». Ну, попросил его исполнить «По долинам и по взгорьям». Отец очень любил эту песню.
В ответ диджей Тролль расхохотался в трубу, сказал, что эта песня пахнет нафталином и обозвал Зиму старичком.
- Эй, старичок, еще какие будут пожелания, песен много, я исполню.
Зима сначала оторопел, потом убрал всю притворную вежливость из голоса и сказал, что он сейчас подъедет к офису и потолкует с таким храбрым, но хамоватым ведущим.
- Слышь меня, ты, овца, никуда не уходи, я мигом, вы же на Менделеева арендуете помещение. Верно?
Наглый голос Тролля тут же пропал из эфира, а пустоту заполнила какая-то фоновая музыка. Коллеги с радиостанции тут же заперли диджея в дальнем чулане и наблюдали через щелки оконных жалюзи, как к их офису подкатил «мерс» с заляпанными номерами. Из него вышел коренастый мужчина, попинал входную дверь, помочился на нее, затем, отойдя, кинул в одно их окон куском поднятого с асфальта кирпича и, не спеша сев в машину, укатил. После этого инцидента диджей Тролль два месяца не будет появляться в эфире. Но это потом. А сейчас Зима сидел в кабаке и приценивался к народу.
Неприметный человек тут же заметил, что урка несколько раз скользнул глазами по большому перстню, надетому на безымянный палец Крайнова. Пока что все складывалось удачно. Клиент, заказанный приличными людьми, сидел совсем рядом, спиной к нему и лицом к своей силиконовой девице, рассказывал гнусные анекдоты, размахивая руками и оттопыривая пальцы. Такой большой болт с брюликом сразу бросался в глаза. Девица деланно похохатывала, медленно ковыряя вилкой в тарелке, уплетала спаржу с ветчиной.
Тапер с лабухом поднялись на возвышение. Тощая солистка в джинсовых шортах, больше напоминающих обтягивающие бикини, на скверном итальянском запела песню из репертуара Эроса Рамацотти. Пары поплыли в медленном танце.
Вот сволочи. Ни одного ветерана в кабаке в День Победы, одни барыги с урками и праздно-прожигающая молодежь – атмосфера тупого самодовольства, висящая в зале все больше раздражала Неприметного человека. Он оставил свою «десятку» за квартал от кабака. И здесь в зале старался не светиться. Крайнов даже обернулся к нему и спросил, усмехаясь:
- Че, ботаник, диссертацию заканчиваешь? – Потом долго хохотал вместе с подружкой своей шутке.
Пришлось ответить ему с заискивающим примирением:
- Да, приходится использовать каждую свободную минуту.
Но объект уже не слушал его. Он оживленно переговаривался по телефону, стараясь перекричать музыку.
Нужно было убрать из себя раздражение и сосредоточиться на холодном расчете. Неприметный человек спокойно потер пальцами виски, замер, посылая первый импульс Зимину. Зима в этот момент взбалтывал в бокале очередной коктейль. Вдруг он отставил коктейль на стойку, склонил голову под таким углом, чтобы ему за спиной барменши было удобно видеть в зеркале отражение танцующего Крайнова.
«Вот и славно, вот и хорошо», – мысленно подгонял Зимина Неприметный человек, – «Посмотри, какой камушек в перстне, как он сверкает».
Впервые Неприметный человек обнаружил в себе особый дар еще в детстве. В пионерлагере ночью в их палату через окно залетела шаровая молния. Мальчик почувствовал ее присутствие, открыл глаза, увидел огненный шар, зависший над потолком, сказал мысленно: «Уходи!» – и проводил взглядом удаляющуюся из помещения молнию. В следующий момент раздался оглушительный хлопок, и на площадке перед столовой повалило железный флагшток с обгоревшим флагом. В ту ночь пионерлагерь гудел, как растревоженный улей.
Крайнов устал танцевать и сел за столик. Он отправил в рот большой ломтик семги.
В тот же момент за аркой дореволюционного дома, в котором располагался ресторан «Омары от Хаяма», на втором этаже однокомнатной квартиры, окнами выходящей во дворик с помойкой посередине, ветеран войны Олег Михайлович Славин осушил рюмку водки за безвременно погибшего однополчанина и закусил вареной картофелиной, предварительно обмакнув ее в постное масло.
Через кабацкое окно сквозь щель в шторах двое беспризорных подростков, мальчик и девочка лет восьми, наблюдали, как Крайнов надкусил фейхоа, сплюнув кожуру на стол, запил бокалом красного вина и начал пороть телячью вырезку.
Славин у себя дома поддел вилочкой кильку из банки, положил ее на кусок бородинского хлеба, осторожно поднес ко рту, стараясь не капнуть маслом на скатерть. Дети смотрели, как упитанный дядя с красивой тетей едят и едят, едят и едят. Крайнов увидел детей за окном, показал им средний палец. Дети ушли. Крайнов начал хохотать вместе с подружкой. Девица возмущенно заломила брови:
- Тоже мне супер-кабак, бомжатник развели с попрошайками.
Крайнов кивнул башкой:
- Точно, Викусик! Никакой культуры и, понимашь, эстетики.
Мальчик сказал девочке:
- Айда через арку к помойке, туда остатки из ресторана вываливают.
Дети обогнули ресторан и через арку вошли во двор.
Крайнов из горлышка махом высосал бутылку пятигорской минералки – печенку нужно было беречь и очищать.
Славин надкусил кусочек сахара и пригубил из старой оловянной кружки крепкого чаю. Он вдруг остро и зримо представил себе Магду, ее ласковые руки, благодарность и нежность в синих глазах. В ту ночь они были очень близки. Русский капитан написал ей свой уфимский адрес, поклявшись никогда ее не бросать. А на следующее утро без предупреждений их часть погрузили в вагоны и погнали из Германии мимо Москвы на Дальний восток в гости к японцам.
Они успели сфотографироваться у полкового фотографа. Сейчас эта фотография лежала перед Славиным на столе. Молодые, красивые, они стояли в обнимку у разрушенной стены дома. У Магды глаза лучились от счастья.
Славин закурил «Приму» и подошел к окну. Двое детей прошмыгнули к помойке, открыли крышку бака и начали в нем рыться. Он и раньше видел этих детей возле помойки. Совсем, как тогда в разрушенном, но непобежденном Союзе и в Германии. Один раз Славин даже спустился из квартиры и дал детям полбуханки хлеба. Девочка с мальчиком поблагодарили и ушли. А сейчас в вечерних сумерках они рылись в помойке.
Окончание следует.