«Доброе утро, уважаемые радиослушатели! На улице светит солнце, девочки обрядились в мини, а природа так и шепчет нам на ушко. Ха-ха! Ну ладно, об этом в другой раз. Кстати, кто не знает, сегодня 9-е мая – День победы и я, ведущий диджей радиостанции Цунами, поздравляю всех ветеранов» …
Неприметный человек поморщился, обернувшись к стерео-центру, откуда взахлеб вещал ведущий радиоволны, затем снова посмотрел на себя в зеркало. Стоя в открытой настежь комнате ванны, он продолжал чистить щеткой зубы и внимательно прислушивался к музыкальной передаче, которая только что началась на Цунами.
«…и наконец по просьбе внуков семьи Вахитовых для дорогого дедушки – участника штурма славного города Будапешта, исполняется эта песня!»
Зазвучала патефонная музыка в стиле ретро, и знакомый до боли голос Шульженко пропел:
«О боях – пожарищах
О друзьях – товарищах» …
Хозяин квартиры услышал условленные позывные, не спеша прополоскал рот, еще раз посмотрел на свое отражение, решил, что однодневная щетина не очень сильно выделит его из толпы, вышел на кухню и нажал кнопку записи на стоящем на столе диктофоне.
Диджей упивался, продолжая гнать пургу, зачитывая новые просьбы радиослушателей, пересыпая их прибаутками, а слушавший его на кухне человек непроизвольно удивился, что даже в столь знаменательный день у субъекта, говорящего в микрофон, не хватило ума сбавить темп, убрать из голоса развязные нотки и вообще делать хоть какие-то минимальные паузы, приличествующие моменту.
«Лупень» – подумал Неприметный человек. Диктофон продолжал беспристрастно записывать информацию.
«… и, наконец, по просьбе Жанны Крайновой для ее отца – участника Великой Отечественной войны всегда ваш Марк Бернес с песней «Темная ночь» …
Конечно, никакого ветерана Крайнова в контексте данной передачи не было и в помине. Просто отчаявшиеся люди, прошедшие все инстанции гнилой правоохранительной системы в поисках справедливости, наощупь, методом тыка выходили на удаленные от посторонних глаз позывные, которые им давали сведущие посредники.
Никаких прямых контактов, никакого пересечения.
В этот воистину знаменательный день многие слушали песни военных лет, смотрели военный парад на Красной площади и по пространствам необъятной родины плыла никем не навязанная сверху и никем специально не согласованная сбоку горькая ностальгия по былой Великой Победе, воспоминания о которой постепенно выдавливались из сознания победителей и их потомков посредством ненавязчивого промывания мозгов в виде книжных и киношных откровений благородных предателей, теледискуссионных посиделок от «независимых» экспертов, тотальной лжи через всемирную Интернет-паутину и некоей тональности – тональности, которая присутствовала в поведении высшего света - всех тех, кто успел забраться в заветную элитную обойму, как тараканы в затхлую, заплесневелую щель.
Откинувшись на стуле перед светящимся монитором компьютера, убеленный сединами Литератор, еще раз упиваясь собственным талантом, лаконичностью и умением емко формулировать фразы, перечитал, любуясь, весь абзац и остался доволен.
«Главред в издательстве полный козел», – мысленно заключил он. Заказчики просили пафосный материал к знаменательной дате. Ну и Литератор постарался, выдал на-гора, как это он умел в молодости, на заре перестройки, когда еще…, ну да это не важно. А тут еще в местном отделении союза писателей его обделили горящей путевкой в санаторий. Он так хотел поехать туда с любовницей. И поэтому писалось как-то зло и легко. Даже возвышенно. Жена, подошедшая взглянуть через плечо, что делает муж, аж присвистнула, сказала:
- Ого! – И, отходя, едко заметила, – жесть, в таком виде у тебя статью непременно зарубят.
«Дура шпаклеванная. Как знал, накаркает», - рука Литератора сама собой потянулась к клавиатуре и вывела другой, уже утвержденный и пошедший в печать вариант. Лицо Литератора исказила гримаса отвращения, будто его заставили съесть кусок говна.
Абзац выглядел так: «И сегодня, когда все мы отмечаем дорогой для нас всех День Победы, хочется сказать отдельное спасибо тем людям из самых властных структур, которые окружили наших дорогих ветеранов заботой, теплом и вниманием. Именно благодаря им участники Великой Отечественной войны обеспечиваются квартирами, машинами и получают значительную прибавку к пенсии».
Лучше бы не читал. Только настроение испортилось. Литератор перевел взгляд на телик, по которому транслировали Парад победы. Беззвучно шли войска, катилась гусеничная техника…. Создавалось ощущение некоей неправды, бутафории происходящего. Подумалось: «Прибавить звук? Да ну». Он решил поступить по-другому, включил FM-приемник, шла музыкальная передача на волне Цунами. Мысли текли вяло: «Надо бендикс на стартере поменять, тачка еле заводится, о господи, что же это за имечко такое – диджей Тролль? Ростом не вышел что ли, или член с обмылок? И почему именно иностранное слово? Можно же назваться по-русски, например, диджей Мазут, особенно если руки грязные, и ты их никогда не моешь. Фу ты». С быстро растущим раздражением хозяин солидно обставленного писательского кабинета продолжал слушать пустой треп ведущего музыкальной программы.
«Ну ладно, хватит о грустном, давайте взбодримся. Сейчас вашему вниманию представляется однозначно лидирующая в нашем хит-параде хеви-металл композиция уфимской группы ВауДрайв с умопомрачительным названием Экстази! Слушаем все!»
Олег Михайлович Славин выключил радио, продолжая машинально чистить ножом картошку, потом глубоко задумался, пытаясь понять смысл слова ВауДрайв. Через некоторое время он пришел к выводу, что не осилит всех глубин титанической хеви-мысли, подвигнувшей молодых людей на такое название и забыл, о чем думал. Тем более, что его отвлек закипающий на газовой плите котелок с водой.
Это была такая ежегодная традиция: 9-го Мая ставить вместо кастрюли на огонь помятый солдатский котелок. В кипящую воду полетели разрезанные пополам белые картофелины.
Странно, его фронтовой друг – однополчанин обычно звонил в десять утра, а сейчас уже было пол-одиннадцатого. Славин подошел к тумбочке в прихожей, на которой стоял старый черный телефон, медленно, одну за другой набрал на крутящемся барабане семь нужных цифр и стал слушать протяжные гудки, по привычке считая до десятого гудка. Обычно, если никто не отвечал, он клал трубку на рычажок и потом, через некоторое время перезванивал. Сейчас ухо фронтовика отсчитало пятнадцать гудков, но никто не брал трубку.
- Непонятно, – вслух произнес Олег Михайлович. Он вернулся на кухню, сел возле стола и стал ждать, когда сварится картошка.
… Девушка ела жадно, торопясь, будто боялась, что ее остановят и отберут еду. На дне котелка оставалось еще две очищенных картофелины. Она на секунду замешкалась, посмотрела на офицера, который молча наблюдал за ней, увидела в его глазах немое поощрение и начала снова уплетать за обе щеки. Прикончив картошку, немка сказала:
- Данке, - вытерла руки о полы солдатской шинели, которую на нее накинул русский офицер. Хотела сказать еще: «Гитлер капут», - но почему-то вдруг передумала.
Между тем русский отвинтил крышку термоса, налил ароматного чая, деловито достал из кармана галифе кусок сахара, передал все это ей и в первый раз за все время их недолгого знакомства улыбнулся. Улыбка у него была ослепительной, на нее нельзя было не ответить. Магда Кирхен несмело растянула губы в улыбке, взяла из рук русского кружку с чаем, кусок сахара и заплакала. Она не могла остановиться, слезы текли по ее щекам, а руки были заняты. Офицер сначала растерялся, потом вытащил из кармана гимнастерки платок, начал вытирать ее слезинки, приговаривая что-то по-русски. По интонации можно было понять, что он ее успокаивал.
Полчаса назад офицер войсковой разведки капитан Славин заглянул в пустой амбар, стоявший позади брошенного немецкого фольварка. Ему почудилось, что оттуда раздается какой-то шум.
В штабе полка шла негласная проверка, спущенная командованием дивизии, которая началась после того, как на чердаке одного из домов, занимаемом войсковой частью был обнаружен труп изнасилованной женщины. Он лежал на перине за плоской кирпичной трубой, представляя собой ужасную картину. И хотя позже ребята из Смерша установили по наколке, вытатуированной подмышкой убитой, что она была из частей СС, та жестокость, с которой ее изнасиловали, поразила даже видавших виды мужчин.
Всем офицерам, которым доверяло командование, был отдан приказ: «Обращать самое пристальное внимание на подозрительное поведение своих подчиненных». Тем более, что после известных событий в Восточной Пруссии вышел соответствующий приказ Сталина о поведении советских войск на занятых территориях.
В темно-бурой черепичной крыше амбара зияла большая пробоина от неразорвавшейся бомбы. Бомба была немецкой, нашим саперам пришлось с ней серьезно повозиться, чтобы обезвредить. Лучи солнца через пробоину косо падали на земляной пол, покрытый желтой соломой. В дальнем углу строения стояли тюки сена. Славин сразу же почуял неладное, расстегнул кобуру, положил вспотевшую ладонь на холодную рукоять ТТ. Тихо. Только немецкий воробей, настойчиво-предупредительно чирикавший в проломе крыши, не обманывал войскового разведчика. Воробьи вообще никогда не врут.
На тюках с сеном отчаянно дрыгались оголенные женские ноги, а сверху, прижимая их, громоздились другие ноги в штанах защитного цвета и в новеньких щегольских сапогах из черной кожи. У капитана еще в голове пронеслось: «Почему офицерские-то?» Но думать было некогда, как всегда сработал выработанный за четыре года рефлекс. Рукоять пистолета резко опустилась на чей-то потный затылок, тело насильника обмякло и отвалилось в сторону. Из-под него на Славина с немым ужасом смотрели пронзительно синие девичьи глаза.
Пока девица приводила себя в порядок, капитан сноровисто связал мужчину по рукам и ногам, стянул с него сапоги и деловито засунул ему в рот одну из вонючих портянок. На все про все у Олега ушло меньше минуты.
Как говорил его любимый майор-инструктор Фатых Фаридович Насибуллин на трехмесячных ускоренных офицерских курсах в городе Уфе во время изучения приемов рукопашного боя:
- Виремени на сантиминты и палитес с реалнм пративникм у вас нибудит ни щерта. Минша слов и булша дила.
Потом все младшие лейтенанты из их потока любили повторять именно с татарским акцентом эти слова.
Лежавший на земле связанный мужчина пошевелился, открыл глаза, увидел Славина и начал что-то яростно мычать через кляп. И без подсказок можно было догадаться, что он хочет объяснить свое нехорошее поведение.
Все что угодно ожидал услышать капитан: завиральную историю, оправдательную заготовку, даже желание договориться по-хорошему, но только стоило ему вынуть из мычащего рта портянку, как стены амбара сотряс поток отборного мата и угроз.
- Ты что, щенок! Думаешь, если подкрался сзади и ударил меня по голове, я у тебя в руках?! Это ты у меня в руках! Я с тебя в ближайшее время шкуру сдеру с живого! Ты у меня кровью харкать будешь и умолять застрелить! Быстро развязывай, капитан, твою мать!
Связанный мужчина вдруг замолк, увидев, что на офицера не произвели совершенно никакого впечатления все его слова. Он попробовал встать и упал.
- Помоги мне встать и пошарь в нагрудном кармане, если до тебя еще не дошло! Немецкую шлюху он пожалел, щенок! Ну, давай, не бойся!
Славин шагнул к лежащему и вытащил из нагрудного кармана его кителя военный билет. Вот тут руки войскового разведчика вспотели повторно, а по спине побежали мурашки. Выходило, что перед ним лежал подполковник особого отдела дивизии Коптюк собственной персоной.
Коптюк сел на зад, поджав под себя ноги. Видно было по его торжествующей ухмылке, что он заметил, как изменился в лице капитан:
- Да ты, салага, не киксуй, - в голосе подполковника проскользнули миролюбиво-покровительственные нотки - я все понимаю. Тебе приказали, ты и рад стараться, звездочку на погоны зарабатывать. Да ты не ссыы, развязывай давай, считай, что на майора уже заработал. А хочешь, распишем эту фрау вместе. Она даже не сопротивлялась, когда я ее сюда заволок.
И тут до Славина дошло. Он вспомнил эту холеную розовую рожу. Вспомнил, как по доносу взяли лейтенанта Радзиловского, который в минуту пьяного откровения в блиндаже посетовал, что вышестоящее командование, не жалея солдат, бездумно губит их, требуя невыполнимых приказов.
Вспомнил, как увели Радзиловского, как его били ногами особисты и этот подполковник. Как потом в полуинвалидном состоянии отправили в штрафбат, и он погиб в первой же атаке.
В немом оцепенении девушка наблюдала, как молодой русский офицер снова засунул кляп в рот ее насильника, затем подтащил его к перекладине, надел на его шею петлю из валяющихся в соломе вожжей, перекинул через стропила и резко подтянул связанное тело вверх, привязав конец вожжей к столбу.
До особиста Коптюка не сразу дошло, что сейчас произойдет. Только когда на его шею накинули петлю из вожжей, он догадался, начал резко извиваться и визжать. Через минуту грузное тело перестало биться в конвульсиях и замерло на вожжах.
У Славина не было другого выбора. Он понимал, что если развяжет этого гада, ему самому не жить. Даже если бы он отвел Коптюка в штаб и там все рассказал, кто мог дать гарантию, что слово капитана перевесит слово подполковника из особого отдела. Олег сидел рядом с девушкой и задумчиво курил папиросу. Потом он кормил ее, потом отвел в медсанбат, где она помогала ухаживать за ранеными. А потом….
Ночью сгорел амбар вместе с тюками сена. Поджог совершили сослуживцы Славина, с которыми он не раз ходил в разведку через линию фронта и в которых ни секунды не сомневался.
Амбар горел красиво и долго ярким, красным пламенем. Дело о поджоге осталось под сукном. Не до того было. Все праздновали День Победы.
Продолжение следует.