В доме снова пахло мандаринами. Совсем как в те дни, когда отец Зины был ещё жив. Дверной звонок прозвучал пронзительно. Зинаида Петровна вытерла руки о фартук, поправила седые волосы и вздохнула. Она знала, кто пришёл. Каждую субботу одно и то же.
- Мам, мы приехали! - голос сына Виктора был бодрым, чуть виноватым.
Она впустила их в прихожую. Сын - в мятых джинсах, куртке нараспашку. За ним невестка Ирина с младшей девочкой Катей на руках. И в самом конце, прячась за мамину юбку, словно стараясь стать незаметным, стоял растрёпыш Мишка, сын Ирины от первого брака.
Зинаида Петровна кивнула сухо:
- Опять всей оравой? Ну проходите. Раздевайтесь.
Пока взрослые возились в прихожей, мальчик уже прошмыгнул в комнату. Она знала, куда он пойдёт. Всегда одно и то же.
Комната была наряжена по-старинке: ёлка живая, пушистая, пахнет хвоей. Игрушки на ней винтажные, бережно хранимые годами: стеклянные шары с вмятинами, шишки с посеребрёнными верхушками, домики с облупившейся краской. А главное - несколько фигурок, которые Зинаида Петровна доставала только раз в году и вешала сама, никому не доверяя: Дед Мороз на прищепке, Снегурочка в синей шубке и тонкая сосулька из мутного стекла, которую в детстве она всё норовила облизнуть, словно леденец. Игрушки эти помнили её отца.
Миша стоял перед ёлкой, затаив дыхание, его пальцы потянулись к сосульке.
- Не трогай! - голос Зинаиды Петровны сорвался на визг. - Я же просила: смотреть глазами, не руками.
Мальчик отдёрнул руку и сделал шаг назад. В его глазах мелькнуло что-то болезненное, слишком взрослое для пяти лет. Миша смотрел, и у неё отчего-то защемило сердце. Она тут же подавила непрошенное чувство.
- Зинаида Петровна, ну зачем вы так? - в дверях стояла Ирина. - Ребёнок просто смотрит.
- Как же! Смотрит! - огрызнулась свекровь. - Игрушки старые, дороги как память. Если разобьёт - не купишь. Их ещё мой папа покупал. Такие теперь целое состояние стоят.
Ирина вздохнула, ничего не ответила. Спорить она давно перестала.
Вечер тянулся медленно. Виктор и Ирина помогали накрыть на стол, Катя рисовала на полу, а Миша сидел на диване, сложив руки на коленях, и смотрел на ёлку. Зинаида Петровна ловила себя на том, что всё время следит за ним. Вот он наклонил голову, разглядывая игрушку сбоку. Точь-в-точь как… Она отогнала неуместную мысль.
После ужина гости начали собираться домой. Проходя мимо ёлки, Миша задел рукавом ветку. Стеклянный шар качнулся, сорвался и разлетелся по полу тысячей осколков.
Зинаида Петровна замерла. Потом её лицо исказилось:
- Ну что ж ты делаешь! Глаза б мои тебя не видели! Ты, - она повернулась к Ирине, - ты почему не следишь за своим сыном?! Я же говорила, что здесь есть дорогие игрушки! А если бы он разбил сосульку или Снегурочку? Да что вы за люди такие?
- Мама, прекрати! - Виктор встал между ними.
- Это память о моем отце! О дедушке твоём!- голос Зинаиды Петровны дрожал. - Единственное, что осталось! А ее ребенок…
- Мама!
- Вот приведёт твоя дочь к тебе в дом чужого, который память о твоём отце хранить не будет, почувствуешь, что чувствую я…
Она не договорила. Боль в пояснице пронзила резко, она схватилась за стену и медленно осела на пол. Приехала скорая. Повозившись с Зинаидой, врач покачала головой, наставляя: «Беречь себя надо. Всё-таки вы уже не девочка и нервы не железные. Поменьше стресса, женщина. Побольше отдыха».
Гости уехали. Боль отпустила. Зинаида Петровна лежала в темноте и слушала, как тикают часы. Всё думала: это она, невестка, приворожила сына. Захомутала, посадила ребенка на шею, а теперь и за нее принялась. Порчу навела. Не иначе.
Наутро Зинаида Петровна позвонила подруге и устроила совет.
- Тут как пить дать порча, - согласилась та в конце концов, когда Зина посетовала, что каждый визит невестки со старшим ребенком заканчивается то прострелом в спине, то сломанным телевизором, то лопнувшей лампочкой.
Подруга дала ей адрес.
- Агафья - хорошая женщина. Она поможет.
***
Дорога заняла час. Автобус, потом пешком через сугробы. Дом стоял среди высоких елей, заметённый по самые окна. На стук вышла невысокая женщина в белом платке, повязанном узлом на затылке. Лицо спокойное, взгляд светлый, без всякой чертовщины.
- Заходи, - пригласила Агафья просто, словно старую знакомую.
Внутри пахло травами и деревом.
- Рассказывай.
Зинаида Петровна выложила всё: и про невестку, и про порчу, и про то, как после каждого приезда случается беда. Сначала чашка любимая треснула, потом телевизор сгорел, а теперь вот спину прихватило - думала, не встанет.
Агафья слушала, не перебивая. На столе горела свеча в медном подсвечнике, рядом - глиняная плошка, где тлели сухие травы. Дымок тянулся тонкий, горьковатый, пахло можжевельником и чем-то сладким, как сушёная груша.
За окнами завыла вьюга. От напора стихии брёвна в стенах поскрипывали сиротливо. Иногда ветер бросал в оконное стекло горсть снега.
Зинаида Петровна говорила, комкая слова, то оправдываясь, то переходя на крик. Рассказала и про невестку, и про сына, и про то, как после каждого их приезда случается то одно, то другое. Это ли не знаки?
- Я и хотела бы сдержаться, знаю ведь, что эта ведьма на меня опять беду наведёт, а не выдерживаю, - она прижала руку к груди. - Мальчишка её противный всё лезет, всё лезет к игрушкам. И именно к тем, что от отца остались. Я кричу, а он смотрит - у меня аж сердце переворачивается. А потом невестка услышит, придёт - и начинается. Я ж не злая, Агафья, я…
Агафья чуть подвинула свечу, и огонёк качнулся, разбросал по стенам пятна света. Посмотрела сквозь пламя, словно не на Зинаиду Петровну, будто в самую ее суть заглянула и сказала:
- Что тебе дороже: память об отце или душа его?
- В каком смысле?
- Помнишь, что сказал тебе, перед тем, как ушёл?
Зинаида помнила. Так, будто это было вчера.
- Сказал, что будет приглядывать за своей девочкой с небес. А если мне станет совсем одиноко, то ему всё нипочём - найдёт меня и рядом будет. Я, знаете, иногда гляжу в глаза бездомных собак или кошек, всё думаю: вот и осталась я одна. Муж встретил другую, сын вырос…
- Не там ищешь. В глазах человеческих его душу искать нужно.
Зинаида Петровна вскочила:
- Да что вы такое говорите! Это же… это же…
- Сядь, - велела Агафья.
И та села. Сама не поняла как. Ноги подкосились, и она опустилась на лавку, будто кто-то на плечи нажал.
- Он к игрушкам тянется, - продолжала Агафья, глядя сквозь огонь. - Своё узнаёт.
- Не может быть, - прошептала Зинаида Петровна.
- А ты повспоминай, за что ребёнка изводила. Не за то ли, что он один в один - твой отец? - Агафья посмотрела на неё в упор.
И Зинаида Петровна съёжилась, отвела глаза, заёрзала на лавке.
- Не изводила я его … Просто… Он чужой, а притворяется своим, будто дьяволёнок что ли, я так думала. Но я же ничего не сделала ему плохого, я его и не била ни разу…
- Криком била. Злобой била. - Агафья покачала головой. - Ты думаешь, беду в твой дом невестка несёт? Не там ищешь. Судьба тебе знаки шлёт, да ты и видеть не хочешь.
- Да откуда ж мне знать?! - голос Зинаиды Петровны сорвался на плач. - Он же маленький совсем. Откуда ж мне отца в нём узнать?
Агафья подняла свечу, поднесла к лицу Зинаиды Петровны. Пламя качнулось, и гостья невольно отшатнулась от взгляда ведуньи.
- А ты присмотрись, - сказала Агафья. - Не лицом он в него, а повадками. Как голову наклоняет. Как улыбается. Приедут они к тебе, сядь рядом, в глаза посмотри. Спроси себя: кто перед тобой? Чужая кровь или своя, родная, через все преграды ради тебя пробившаяся, чтобы отрадой быть и опорой?
Зинаида Петровна сидела, не шевелясь.
- А если это правда он? - спросила она шёпотом. - Если я его… отца… гнала? Если я на него…
- Если правда - значит, судьба тебе второй шанс дала. Не каждому человеку такой дар достается.
За окном вьюга взвыла по-новому, длинно и тоскливо, а потом вдруг затихла, будто прислушиваясь.
- Поезжай домой, - сказала Агафья. - Не чужой он тебе.
Она поднялась, погасила свечу. Дымок ещё клубился над фитильком. В избе стало темно.
- Спасибо вам, - сказала Зинаида Петровна, прежде, чем вышла за порог.
В лесу было тихо. Снег лежал ровный, нетронутый, и луна светила так ярко, что каждая ель стояла как в серебре. Шла до трассы, не чуя ног, и всё повторяла про себя: «Присмотрюсь. Присмотрюсь».
Через три дня позвонил Виктор.
- Мам, я тебе подарок на Новый год купил. Хочу заехать, отдать.
Зинаида Петровна долго молчала в трубку. Не знала, как будет смотреть в глаза Ирине, что скажет сыну, и главное, что скажет мальчику.
- Приезжайте. Все вместе. Вместе с Мишенькой, - тихо произнесла наконец.
И они пришли. Виктор мял в руках шапку, переминался в прихожей, не зная, куда деть глаза. Ирина застыла у порога с неподвижным лицом, только пальцы теребили край платка. Катя, напротив, вся сияла, тянула мать за руку в комнату, где мерцала ёлка. А Миша вошёл последним. Остановился на пороге, словно на тонкий лёд ступил. Стоял тихо, прижав к груди варежки, и не делал ни шагу к ёлке, только на Зинаиду Петровну смотрел. Смотрел выжидающе, затаив дыхание, будто от её взгляда сейчас зависело всё.
Она подошла к нему, присела на корточки. Посмотрела в глаза. Теперь она искала и находила: и взгляд тот, что у отца, и привычка та же - слегка прикусывать губу, когда волнуется.
- Миша, - сказала она тихо. - Пойдём, я тебе игрушки покажу. Хочешь?
Мальчик кивнул. Она взяла его за руку, маленькую, тёплую, и подвела к ёлке. Сняла Деда Мороза на прищепке, протянула ему.
— Это тво… это моего папы игрушка. Он её очень любил. Ты будешь её беречь?
Миша взял игрушку осторожно, двумя руками. Прижал к груди. И вдруг улыбнулся так, что у Зинаиды Петровны всё внутри замерло. Так улыбался ей отец, когда возвращался с работы, когда выдавал её замуж, когда знакомился с внуком…
- Бабушка, а я тебе подарок принёс.
Мальчик протянул руку к маме и та отдала ему маленький блестящий подарочный пакетик.
- Вот, ты ведь такой хотела?
Зинаида приняла подарок и заглянула внутрь. Там, на подложке из мишуры, лежала елочная игрушка. Белый медведь на прищепке. Много лет назад она и впрямь о таком мечтала.
Она почувствовала, как глазам подступили непрошенные слезы. Обняла мальчика, прижала к себе.
- Прости меня, - прошептала она. - Прости, Мишенька.
Вечером они сидели за столом все вместе. Мишу бабушка усадила рядом с собой, он всё ещё сжимал в кулаке Деда Мороза, словно боялся, что его отберут. Она погладила его по голове — мягко, в первый раз за три года.
Потом Виктор включил гирлянду на ёлке. Огоньки замигали, засверкали в стеклянных шарах.
И в первый раз за много лет на душе у Зины стало легко и спокойно. Словно давно забытое счастье, которое она так упорно не впускала на порог, наконец вошло в дом.