В 1866 году Парижское лингвистическое общество — на тот момент самое авторитетное в мире — приняло беспрецедентное решение. В уставе появился пункт, прямо запрещавший членам общества представлять доклады о происхождении языка. Не потому что тема была неприличной. А потому что она была безнадёжной.
Слишком много спекуляций. Слишком мало фактов. Слишком велик соблазн нафантазировать.
Запрет продержался почти сто лет. И это само по себе кое-что говорит о том, как давно и как крепко этот вопрос ставит науку в тупик.
Но сегодня у нас есть то, чего не было у парижских лингвистов XIX века: генетика, нейровизуализация, сравнительная приматология и тысячи часов видеозаписей с шимпанзе, которых методично учили общаться с людьми. Картина по-прежнему неполная. Зато теперь видны её контуры — и они куда более неожиданные, чем предполагали любые теории.
Почему у лингвистов нет главного — самого языка
Камень, кость, уголь — всё это остаётся на тысячелетия. Язык — нет.
В этом принципиальная трудность. Звук не оставляет следов в земле. Грамматика не фоссилизируется. Всё, что исследователи имеют в своём распоряжении, — это косвенные улики: анатомия голосового аппарата, строение подъязычной кости, форма черепа и то, что можно извлечь из генетики.
Подъязычная кость — небольшая U-образная косточка у основания языка — единственная кость в теле человека, не сочленённая с другими костями напрямую. Она удерживается только мышцами и связками. Именно её форма и положение определяют, способен ли голосовой тракт производить сложные звуки членораздельной речи. У современных людей она расположена низко. У шимпанзе и горилл — высоко, что физически ограничивает диапазон издаваемых звуков.
В 1989 году в пещере Кебара на горе Кармель в Израиле нашли почти полный скелет неандертальца возрастом около 60 000 лет. С подъязычной костью, сохранившейся в удивительной целости. Она оказалась практически неотличимой от человеческой. Это означало: голосовой аппарат неандертальца был анатомически способен к членораздельной речи.
Но умел ли он говорить?
Ген, без которого мы бы мычали
В 2001 году генетики описали мутацию в гене FOXP2, которую поначалу назвали «геном языка» — что, как обычно бывает с громкими ярлыками, оказалось одновременно и верным, и совершенно неточным.
История обнаружения гена сама по себе хороша. Английские учёные несколько лет наблюдали за большой семьёй — условно её называют «семья KE» — половина членов которой страдала специфическим нарушением речи и языка. Они с трудом управляли мышцами рта и лица, им давалась грамматика, понимание сложных конструкций. Причина оказалась в одной точечной мутации именно в гене FOXP2.
Ген не уникален для человека. Он есть у мышей, крокодилов, певчих птиц. Но человеческая версия отличается от версии шимпанзе двумя аминокислотными заменами — и именно эти два изменения, судя по всему, критически важны для тонкого нейромоторного контроля, необходимого для речи.
Когда учёные встроили человеческую версию FOXP2 в геном мышей, те стали издавать более сложные ультразвуковые сигналы. Не заговорили, разумеется. Но усложнились.
По данным генетического анализа, эти две мутации закрепились в человеческой популяции относительно быстро — вероятно, не ранее 500 000 лет назад, а возможно, значительно позже. Точная датировка по-прежнему предмет дискуссий. Главное: даже генетически готовность к языку появилась у нас не сразу.
Три теории и ни одной бесспорной
Откуда взялся сам язык как система? Здесь конкурируют несколько принципиально разных концепций — и каждая опирается на реальные данные, но ни одна не объясняет всего.
Первая — «теория жеста». Её в современной форме продвигал американский нейробиолог Майкл Арбиб. Суть: язык вырос из жестовой коммуникации. Тому есть нейробиологическое основание — так называемые «зеркальные нейроны», открытые в 1990-х годах в лаборатории Джакомо Риццолатти в Парме. Эти клетки активируются и когда существо само совершает действие, и когда наблюдает, как его совершает другой. Они есть у приматов. Они лежат в области мозга, которая у человека соответствует зоне Брока — одному из ключевых речевых центров.
Иными словами: нейронная основа для языка могла изначально обслуживать имитацию движений, а уже потом быть «переключена» на производство и восприятие звуков речи.
Вторая концепция — «музыкальная». Её корни восходят ещё к Дарвину, который предполагал, что наши предки прошли через стадию «протомузыкального» общения — что-то вроде пения, выражающего эмоции и социальные намерения. Современные сторонники этой идеи — в частности, лингвист Алисон Вори — указывают, что музыкальность и речь у человека обрабатываются частично разными, частично пересекающимися структурами мозга. Певчие птицы учатся своим песням социально, подражая взрослым — точно так же, как дети учатся языку. Случайность?
Третья — «социальная гипотеза», которую отстаивал британский антрополог Робин Данбар. По его модели, язык возник как замена взаимному уходу за шерстью — груммингу. У приматов это главный инструмент поддержания социальных связей: ты чешешь мне спину, я чешу тебе. Проблема в том, что груминг требует физического контакта и работает только в парах или малых группах. Когда группы предков человека выросли настолько, что физически поддерживать связи стало невозможным, понадобился инструмент «дистанционного груминга» — речь. Отсюда, кстати, Данбар объясняет природу светских разговоров: мы треплемся о пустяках не потому что скучны, а потому что именно так обслуживаем социальные связи — это и есть груминг, только словесный.
Ни одна из этих теорий не противоречит другой полностью. Вполне возможно, что жест, музыкальность и социальная функция сложились в язык одновременно, подталкивая друг друга.
Когда именно: 1,75 миллиона лет назад или 70 000?
Датировать появление языка — задача почти детективная, потому что исследователи спорят даже о том, что именно считать языком.
Есть нижняя граница — инструменты Homo habilis и ранних Homo erectus, датируемые 1,7–1,5 миллиона лет назад. Изготовление ашёльского ручного рубила требует заранее продуманной последовательности ударов — так называемого рекурсивного планирования. Некоторые нейробиологи, в частности Дики Хольм и его коллеги из Стэнфорда, обнаружили, что обучение изготовлению каменных орудий активирует у современных людей те же области мозга, что и синтаксическое построение предложений. Это не язык — но это, возможно, та же нейронная «мышца».
Есть верхняя граница — «верхнепалеолитическая революция» около 50 000 лет назад, когда в материальной культуре появляются все признаки полноценного символического мышления: наскальная живопись, украшения, ритуальные захоронения с инвентарём. Многие исследователи считают, что всё это невозможно без развитого языка.
Между этими полюсами — огромный диапазон. Одни настаивают на протоязыке уже у Homo erectus 500 000 лет назад. Другие полагают, что полноценный язык — с синтаксисом, рекурсией, абстракцией — появился резко, как мутация, не ранее 100 000 лет назад.
Интересная деталь: анализ ДНК неандертальцев показал, что их версия гена FOXP2 идентична нашей. Если прибавить к этому подъязычную кость из Кебары — неандерталец был биологически готов говорить. Но хоронили ли они своих мертвецов с цветами (что некоторое время считалось доказательством духовной жизни) — это предмет ожесточённых споров. Пыльца, найденная в захоронении Шанидар, по более поздним данным, могла попасть туда от роющих грызунов.
Неандерталец по-прежнему остаётся самой притягательной и самой неразгаданной фигурой в этой истории.
Детская комната как машина времени
Один из самых неожиданных источников данных о происхождении языка — дети. Точнее, то, что происходит, когда их намеренно или случайно лишают языковой среды.
В XVII веке могольский падишах Акбар, по свидетельству историка Абу-л-Фазла, провёл жестокий эксперимент: велел воспитывать группу детей в полной тишине, без языка, чтобы выяснить, заговорят ли они на каком-то «природном» языке. Дети выросли — и не заговорили вовсе. Они общались жестами.
Куда более гуманный, но не менее красноречивый пример дала история никарагуанского жестового языка. В 1970-х годах правительство Никарагуа впервые собрало глухих детей вместе в специальных школах. До этого они были рассеяны по стране, каждый со своей домашней системой жестов. В школе они начали общаться. И на глазах у исследователей — буквально за одно-два поколения — из хаоса домашних знаков возник полноценный язык. Со своей грамматикой, со своей рекурсией, со своими способами выражать время и причинность.
Лингвист Джуди Кегл, наблюдавшая этот процесс, назвала его «лингвистическим большим взрывом в реальном времени». Это, пожалуй, единственный случай в истории, когда учёные видели рождение языка своими глазами.
И вывод из него неудобный: язык не изобретают. Его порождает достаточно плотная социальная группа, когда у неё появляется нужда и возможность.
Получается, что история языка — это история не одного изобретения, а многих условий, которые должны были сойтись одновременно: подходящая анатомия, нужная генетика, достаточный размер группы и достаточная сложность социальных задач, которые этой группе нужно было решать вместе. Убери любое из этих условий — и языка нет, даже если мозг уже готов.
Никарагуанские дети напоминают нам о главном: язык живёт между людьми, а не внутри черепа. Он не может возникнуть в одиночку — только в пространстве между.
А вот что хочется спросить напоследок. Если язык возникает сам собой при любом достаточно плотном социальном контакте — значит ли это, что он мог возникать независимо в нескольких местах и несколько раз? Или у всех живых языков Земли — один-единственный общий предок, слова которого мы уже никогда не услышим?