Пожар тушили всем миром, но наутро о нём говорили иначе. Те, кто ночью носил воду, днём уже шептались, что «само загорелось, от нечистой силы». Другие помалкивали, но в их молчании было что-то тяжёлое, выжидающее. Участковый приехал к обеду — молодой, с красным лицом и служебным рвением. Он обошёл пепелище, покрутил головой, спросил у бабки Марьи, не видела ли кого.
— Ночью темно, — ответила старуха. — Кто ж разглядит.
— Может, враги у вас? — спросил участковый, записывая что-то в блокнот.
— Врагов нет, — сказала Марья.
Участковый посмотрел на неё подозрительно, но спорить не стал. Походил по деревне, поговорил с мужиками, заглянул к Петьке Гнусу и Сеньке Хромому. Те сидели на завалинке, лузгали семечки и смотрели на него бесстыжими глазами.
— Слышал, вы у Порченых окна били, — сказал участковый, глядя на Петьку.
— Кто ж видел? — усмехнулся Петька. — Может, само стекло выпало. У них всё само.
Участковый покачал головой, записал что-то и уехал. Дело, похоже, решено было спустить на тормозах — не впервой. В деревне знали: пока трупом не пахнет, милиция далеко не сунется.
Но Петька с Сенькой забеспокоились. Не потому, что боялись участкового — тот был свой, деревенский, с ними же и выпивал иногда. А потому, что бабка Марья, глядя на них , сказала при всех: «Бог шельму метит». И это прозвучало страшнее любого заявления.
— Что она этим хотела? — спросил Сенька, когда они остались вдвоём.
— А кто её знает, — Петька сплюнул. — Колдунья старая. Может, и сглазит.
— Надо бы их проучить, — сказал Сенька, и в голосе его прозвучало то, что Петька понял без слов.
Договорились сделать это тихо, чтобы никому и в голову не пришло. А заодно и девку ту, Аринку, припугнуть — чтобы знала, с кем связывается. Петька хмыкнул, вспоминая, как она вчера бежала через всю улицу, не чуя ног. Видать, сильно ей этот Порченый нужен. Ну ничего, отвадим.
***
Арина весь день не находила себе места. Утром она хотела пойти к Егору, но мать остановила:
— Погоди. Пусть утихнет.
— Чего утихнет? — Арина рвалась наружу. — Ему сейчас нужна помощь. Сарай сгорел, скотину некуда девать.
— Сарай — это плохо, — сказала мать, и голос у неё был необычно тихий, задумчивый. — А что если бы дом? Что если бы они в дом кинули?
Арина посмотрела на мать. Та сидела за столом, перебирала крупу, но делала это машинально, думая о чём-то своём.
— Ты о чём? — спросила Арина.
— О том, — мать подняла глаза, и в них была та самая твёрдость, что мелькнула ночью. — Что они и до нас могут добраться. Потому что ты — с ними. Потому что мы теперь для них — тоже чужие.
— Мам…
— Я не против тебя, — перебила мать. — Я против того, чтобы мы боялись. Если они смогли сарай спалить, значит, и до нашего дома доберутся. Надо что-то делать.
— Что? — Арина села напротив.
Мать помолчала, потом сказала то, от чего у Арины перехватило дыхание:
— Пойду к председателю. Пусть соберёт сход. Нельзя молчать.
— А он пойдёт? Председатель — человек осторожный. Он с Порчеными дел не имеет.
— А теперь будет иметь, — мать встала, решительно завязала платок. — Потому что если они один сарай спалили, завтра другой спалят. А послезавтра — и до людей дойдёт. Не только до Порченых.
Она вышла, не сказав больше ни слова. Арина осталась одна, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое, похожее на надежду. Впервые мать не проклинала, не запрещала, а искала способ защитить.
***
Сход назначили на вечер. В конторе собрались почти все мужики, бабы толпились у порога, шептались. Председатель, коренастый, с седыми усами, долго мялся, но мать Арины сказала при всех:
— Если мы сейчас смолчим, завтра наши сараи гореть будут. А послезавтра — хаты. Я свою дочь прятать не собираюсь. Пусть она с кем хочет, с тем и гуляет. А кто против — пусть в глаза скажет.
В конторе стало тихо. Потом кто-то из мужиков кашлянул, другой сказал:
— А чего мы Порченых защищать должны? Сами разберутся.
— Не Порченых, — поправила мать. — Себя. Если мы сейчас не скажем: «хватит», — завтра нас же и спалят. И не спросят, Порченые мы или нет.
— Это ты про кого? — раздался голос Петьки Гнуса. Он стоял в дверях, прислонившись к косяку, и лениво ухмылялся. — Кто ж палить-то будет? Может, мы?
— А ты знаешь? — мать повернулась к нему, и Арина, стоявшая в толпе, увидела, как напряглась её спина. — Может, и знаешь.
— Чего это я знаю? — Петька сплюнул на пол. — Я вчера у себя сидел, телегу чинил. Можешь спросить у Сеньки.
— Спросим, — сказала мать, и в её голосе было что-то такое, от чего Петька на мгновение растерялся.
— Ладно, — председатель поднял руку. — Хватит. Дело ясное: поджог. Участковый разберётся. А вы, бабы, не кипятитесь. Живите мирно.
Сход разошёлся ни с чем. Мужики потянулись к выходу, бабы зашептались. Арина взяла мать за руку — та была холодная и дрожала.
— Ты молодец, — сказала Арина.
— Молодец, — мать усмехнулась. — Теперь нас тоже люто ненавидеть будут.
— Вместе легче, — ответила Арина, и впервые за долгое время они пошли домой не порознь, а рядом, плечом к плечу.
***
Домой они вернулись затемно. У калитки их ждал Егор. Он стоял в темноте, и Арина увидела его только когда подошла вплотную.
— Ты чего? — она испугалась. — Один, без фонаря?
— Не надо мне фонаря, — ответил он, и в голосе его была какая-то странная глухота. — Я всё вижу.
Мать остановилась, посмотрела на него, потом на дочь.
— Заходи в дом, — сказала она негромко. — Нечего на улице стоять.
Егор удивлённо поднял бровь. Арина сжала его руку.
— Иди, — прошептала она. — Мама… она теперь по-другому.
Он вошёл. В доме мать зажгла лампу, поставила на стол чайник. Егор сел на лавку, держась прямо, но Арина видела, как он устал: под глазами залегли тени, лицо осунулось.
— Спасибо, что на сходе говорили, — сказал он, обращаясь к матери. — Я не ожидал.
— Я не для вас говорила, — ответила мать, не оборачиваясь. — Для себя.
— Всё равно спасибо.
Они помолчали. Мать поставила на стол кружки, нарезала хлеба. Потом села напротив Егора и долго смотрела на него, как будто видела впервые.
— Ты на отца похож, — сказала она неожиданно. — Я его помню, до войны. Тоже молчаливый был. Тоже смотрел исподлобья. И тоже… — она не договорила.
— Что тоже? — спросил Егор.
— Тоже его боялись, — мать вздохнула. — А он был хороший. Просто не такой, как все.
Арина переводила взгляд с матери на Егора и чувствовала, как что-то тяжёлое, годами копившееся между ними, начинает таять.
— Бабушка сказала, — Егор помолчал, — что они не успокоятся. Петька с Сенькой уже сегодня днём к нам подходили. Спрашивали, не пойду ли я в милицию.
— И что ты сказал? — спросила мать.
— Сказал, что не пойду. Что сам разберусь.
— А сам? — мать прищурилась.
— А сам не знаю, — признался Егор. — Если я их трону — они меня засадят. Если не трону — они меня сожгут. Так что… — он развёл руками.
— Оставайся сегодня у нас, — вдруг сказала мать. С отцом бабка справится, а ты… оставайся.
Арина не поверила своим ушам. Она посмотрела на мать, но та отвела глаза.
— Не надо, — Егор встал. — Я не хочу, чтобы из-за меня и вам…
— Сядь, — сказала мать, и в голосе её прозвучало то, что не терпело возражений. — Если они решат сегодня к нам прийти, встретим вместе.
Он сел. Арина взяла его за руку под столом, и он сжал её пальцы так сильно, что она почувствовала, как бьётся его пульс.
Ночь прошла тихо. Они сидели на кухне, пили чай, говорили о пустяках, и это было странное, почти нереальное спокойствие — как перед бурей. Мать рассказывала о том, как в молодости ходила на посиделки, как отец Арины ухаживал за ней, как потом пришла война и всё перевернулось. Егор слушал, и его суровое лицо смягчалось, когда мать говорила о своём муже, которого он почти не помнил.
— Он бы вас не оставил, — сказал Егор, когда мать замолчала. — Я знаю.
— Откуда ты знаешь? — спросила она.
— Бабушка говорила. Она знает такие вещи.
Мать не стала спрашивать, какие именно. Только перекрестилась и посмотрела на икону в углу.
Под утро Егор задремал, положив голову на стол. Арина накинула ему на плечи старую шаль матери и сидела рядом, глядя, как светлеет за окном. Снег перестал, небо очистилось, и первые лучи солнца коснулись крыш, заборов, заснеженных веток.
— Вставай, — сказала она тихо, когда рассвело. — Пора.
Он открыл глаза, посмотрел на неё, и на его лице появилось то выражение, которое она уже знала: спокойная, глубокая решимость.
— Пора, — повторил он, вставая.
Они вышли на крыльцо. Деревня просыпалась — где-то скрипнула калитка, залаяла собака, потянуло дымком из печных труб. Обычное утро. Но Арина знала, что оно не будет обычным.
— Я пойду к участковому, — сказал Егор. — Бабушка не хотела, но теперь… теперь надо.
— Я с тобой, — сказала Арина.
— Нет. — Он взял её за плечи, посмотрел прямо в глаза. — Ты останешься здесь. С матерью. Если я один пойду, они не тронут. А если ты со мной…
— Они и так нас всех ненавидят, — возразила она.
— Но они боятся, — сказал он. — Боятся, что мы их узнали. Боятся, что участковый начнёт копать. Если я сейчас пойду и напишу заявление, они поймут: мы не молчим. А если ты пойдёшь — они решат, что это ты меня надоумила. И тогда…
— И тогда что?
— И тогда они придут к тебе, — сказал он жёстко. — Не ко мне. К тебе. Потому что я для них колдун, а ты — девка, которую можно проучить.
Она хотела возразить, но он не дал.
— Пожалуйста, — сказал он, и в этом «пожалуйста» было столько мольбы, что у Арины сжалось сердце. — Останься. Ради меня.
Она кивнула. Он поцеловал её в лоб — коротко, крепко, как прощаются перед долгой дорогой — и пошёл по улице, высокий, тёмный на белом снегу. Арина стояла на крыльце, смотрела ему вслед и чувствовала, как где-то в груди разрастается холод — не от мороза, а от предчувствия.
Мать вышла из дома, встала рядом.
— Не бойся, — сказала она. — Всё будет хорошо.
— Откуда ты знаешь? — спросила Арина.
— Не знаю, — ответила мать. — Но надо верить.
Они стояли на крыльце, две женщины, глядя на улицу, где уже показались первые прохожие. Кто-то шёл к колодцу, кто-то гнал скотину, кто-то просто стоял у забора, глядя на них. Взгляды были разные — осуждающие, любопытные, испуганные. Но Арина не отводила глаз.
Егор дошёл до конторы участкового, толкнул дверь. Тот сидел за столом, пил чай из блюдца..
— С чем пришёл? — спросил настороженно.
— Заявление хочу написать, — сказал Егор. — О поджоге.
Участковый помолчал, покрутил в пальцах ручку.
— Садись, — сказал наконец. — Пиши.
И Егор сел писать. Медленно, старательно выводя буквы, он описывал всё, что видел в ту ночь: две фигуры, бегущие от сарая, знакомые очертания, хромота одного, куртка другого. Он не врал и не приукрашивал. Он просто писал правду.
А в деревне уже знали, что он пошёл к участковому. И те, кого он назвал, уже сжимали кулаки, искали виноватых, шептались по углам. И над всем этим белым, заснеженным миром нависло что-то чёрное, тяжёлое, готовое рухнуть в любую минуту.
Бабка Марья, сидя у себя в доме, перебирала сухие травы и тихо, одними губами, читала молитву — не ту, что в церкви говорят, а другую, старую, которую знала от своей бабки. Она чуяла беду. И знала, что это только начало.
Продолжение следует ...