Участковый, молодой ещё, но уже наученный деревенской жизнью, заявление принял, пообещал разобраться и велел Егору не высовываться. «Сиди дома, не дразни гусей», — сказал он, но Егор понял это по-своему: сидеть и ждать, пока тебя сожгут, он не собирался.
В тот же день Петьку Гнуса и Сеньку Хромого вызвали в контору «для беседы». Собрались мужики, кто из любопытства, кто из солидарности. Председатель хмурился, участковый задавал вопросы, а Петька с Сенькой сидели с такими лицами, будто их напрасно обижают.
— Не было нас там, — твердил Петька. — Сенька, скажи.
— Не было, — подтвердил Сенька. — Мы телегу чинили. Всю ночь.
— Кто видел? — спросил участковый.
— А кто ж смотрит, как мы чиним? — огрызнулся Петька. — Может, вы сами хотите на нас наговоры писать? Порченый своё напишет, а вы и верите.
— Он не Порченый, он — гражданин Егор Андреевич Порченых, — строго сказал участковый. — И он написал заявление. А вы пока — свидетели.
— Какие свидетели? — Сенька забеспокоился. — Мы ничего не видели. Спали мы.
— Ладно, — участковый закрыл блокнот. — Разберёмся. Пока идите.
Они вышли, и Петька, оказавшись на улице, зло сплюнул:
— Западло, Сенька. Он нас закладывает.
— Что делать-то? — Сенька поёжился.
— А то, — Петька оглянулся по сторонам, понизил голос. — Надо показать, что с ним никто не водится. Чтобы все поняли: кто за Порченых — тот против своих.
***
Слухи по деревне разлетелись мгновенно. Кто-то осуждал Егора: «Нечего на людей наговаривать». Кто-то, наоборот, тихо радовался, что нашёлся смельчак. Но большинство молчало, отводя глаза. В этой тишине было что-то зловещее.
Мать Арины, Настасья, теперь открыто ходила к Порченым. Сначала принесла молока и хлеба — «погорельцам». Потом помогла убрать обгоревшие брёвна. Соседи косились, но никто не сказал ни слова — пока.
Арина помогала матери. Вместе они носили доски, вместе разбирали пепелище. Егор работал молча, только иногда поглядывал на Арину, и этого взгляда хватало, чтобы она забыла обо всём на свете.
Бабка Марья выходила редко, но в тот день она появилась на пороге, опираясь на клюку, и сказала:
— Заходите, гости дорогие. Щей на варила...
Они зашли. В доме пахло травами и теплом. Отец Егора, Андрей, сидел в углу, глядя в одну точку, но когда Арина поздоровалась, он поднял голову и кивнул — чуть заметно, но кивнул.
— Он редко кого замечает, — тихо сказал Егор. — Ты ему понравилась.
Арина улыбнулась, хотя на душе было тревожно.
За едой разговор не клеился. Бабка Марья смотрела на Настасью, Настасья — в тарелку. Только когда поели, старуха сказала:
— Ты, Настасья, молодец. Не побоялась. Только теперь бойся.
— Чего мне бояться? — Настасья поджала губы. — Я ничего плохого не сделала.
— А они и не смотрят, плохое или хорошее, — Марья покачала головой. — Они смотрят — свой или чужой. Ты теперь для них чужая. И дочь твоя. И Егор. Все мы теперь — одна семья.
— Может, и хорошо, — тихо сказала Настасья. — Своих меньше, да крепче.
Марья посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, потом кивнула:
— Правильно говоришь. Держись.
***
Через два дня,ночью кто-то бросил кирпич в окно дома Настасьи. Кирпич был обёрнут бумагой, на которой корявыми буквами было написано: «Убирайтесь, пока целы».
Арина проснулась от грохота. Мать вскочила, зажгла свет. На полу лежали осколки стекла, и ветер гулял по комнате, раздувая занавески.
— Мам… — прошептала Арина.
— Не бойся, — сказала мать, но голос у неё дрожал. — Не бойся. Мы не уйдём.
Утром они заколотили окно доской. Соседи подходили, смотрели, качали головами, но никто не предложил помощи. Только Зоя Павловна, учительница, принесла старые одеяла — занавесить вместо стекла.
— Вы держитесь, — сказала она тихо, оглядываясь на дверь. — Я завтра к председателю схожу. Нельзя это терпеть.
— Спасибо, — ответила Настасья. — Только вы осторожнее. Вас тоже…
— Меня не тронут, — усмехнулась Зоя Павловна. — Я учительница, меня в районе знают. А вот вас…
Она не договорила, но Арина поняла: их никто не защитит, кроме них самих.
Егор прибежал, как только узнал. Он был бледный, злой.
— Я убью их, — сказал он, сжимая кулаки.
— Не надо, — Настасья остановила его. — Не давай им повода. Они ждут, что ты сорвёшься. Тогда они тебя засадят, и Арина останется одна.
— А если бы не в окно, а в голову? — Егор почти кричал. — Что тогда?
— Тогда бы я пошла в милицию и сказала, кто это сделал, — спокойно ответила Настасья. — А сейчас — заколотим окно и будем жить дальше.
— Вы не боитесь? — Егор посмотрел на неё с недоумением.
— Боюсь, — призналась Настасья. — Но не показываю. Пока они видят, что мы боимся, — они сильнее. Как только увидят, что нам всё равно, — они отстанут.
— Или нападут по-настоящему, — сказал Егор.
— Или нападут, — кивнула Настасья. — Тогда будем защищаться. Вместе.
***
В ту ночь Егор остался у них. Спал на полу, положив под голову старую куртку, и Арина слышала, как он ворочается, как тихо скрипят половицы под его тяжестью. Она не спала, смотрела в потолок и думала о том, что жизнь её разделилась на «до» и «после» — и в этом «после» не было места страху. Был только выбор. И она его сделала.
Под утро она вышла на кухню. Егор сидел за столом, пил остывший чай.
— Не спится? — спросила она.
— Не могу, — ответил он. — Всё думаю, как нам быть. Бабушка говорит, надо уезжать. Отца увезти, её, всех.
— А ты?
— А я не хочу. Это мой дом. Здесь отец родился, здесь бабушка всю жизнь прожила. Если мы уедем, они победят.
— А если останемся — они тоже могут победить, — тихо сказала Арина. — Сожгут дом. Или нас.
— Знаю, — Егор посмотрел на неё, и в его глазах было что-то такое, от чего у неё защемило сердце.
— Тогда будем бороться, — сказала Арина, садясь рядом. — Всем миром.
— Всем миром? — Егор усмехнулся. — Какой мир? Полдеревни за Петьку, полдеревни молчит. Нас — горстка.
— А нам больше и не надо, — Арина взяла его за руку. — Главное, чтобы мы были вместе.
Он сжал её пальцы, притянул к себе, поцеловал в макушку. И она чувствовала, как бьётся его сердце — сильное, горячее, живое.
***
На следующий день к ним пришла бабушка Марья. Прошагала через всю улицу, не обращая внимания на взгляды, и села на крыльцо, тяжело дыша.
— Слушайте меня, — сказала она, когда Настасья вышла. — Недолго осталось. Они скоро придут. Не сегодня, так завтра.
— Откуда знаешь? — спросила Настасья.
— Чует моё сердце, — Марья перекрестилась. —Беда идёт.
— Что делать? — Арина вышла следом.
— Собирайтесь, — сказала старуха. — Не всё, конечно, но самое нужное. Документы, деньги, тёплые вещи. И будьте готовы уйти в лес, если что.
— В лес? — Настасья побледнела.
— В лесу наши места, — Марья кивнула. — Там кузница старая, там нас не найдут. А в деревне — найдут.
— А ты? — спросила Арина.
— А я старая, — усмехнулась Марья. — Меня не тронут. Со мной им ничего не сделать. А вот вас...
Она встала, опираясь на клюку, и пошла обратно, медленно... Арина смотрела ей вслед и чувствовала, как холодок ползёт по спине.
***
Вечером того же дня к ним зашёл председатель. Был он хмурый, мялся в дверях, долго не решался говорить.
— Слушай, Настасья, — сказал он наконец. — Дело нехорошее. Я тут поговорил с мужиками… Они говорят, если вы не уйдёте, сами вас выведут.
— Это кто — «сами»? — спросила Настасья.
— Да все, — председатель развёл руками. — Народ волнуется. Боятся они Порченых. Боятся, что та беда на всю деревню перекинется.
— Какая беда? — Настасья повысила голос. — Мы тут живём, никого не трогаем. Это нас трогают! Нам окна бьют, сарай жгут!
— Я понимаю, — председатель вздохнул. — Но что я могу? Они говорят: или вы, или они. А их больше.
— А вы, значит, на стороне тех, кто жжёт? — Настасья встала, и в глазах её сверкнуло что-то опасное.
— Я на стороне мира, — председатель поднял руки. — Чтобы не было крови. Уйдите по-хорошему, пока…
— Не уйдём, — перебила Арина, выходя вперёд. — Это наш дом. Нас здесь похороните, но мы не уйдём.
Председатель посмотрел на неё, покачал головой.
— Дура ты, девка, — сказал он устало. — Совсем дура. И мать твоя дура. Ну, смотрите.
Он ушёл, не прощаясь. А они остались стоять на крыльце, чувствуя, как темнота сгущается вокруг, как сжимается кольцо.
***
Ночью Арина проснулась от того, что кто-то ходил вокруг дома. Она слышала шаги — тяжёлые, неторопливые, и тихий голос, бормотавший что-то неразборчивое. Она хотела разбудить мать, но передумала. Встала, подошла к окну, завешенному одеялом, и чуть отодвинула край.
Во дворе никого не было. Только тени от деревьев качались на снегу, и луна светила холодно и ярко. Арине показалось, что она видит две фигуры у забора, но они исчезли, как только она вгляделась.
Она отошла от окна, легла, но не спала. Ждала. И когда за окном раздался первый удар — глухой, тяжёлый, в дверь, — она уже была на ногах.
Мать тоже вскочила. Егор, спавший на полу, подхватил кочергу.
— Не открывай, — сказал он тихо.
— А если выломают? — спросила Настасья.
— Не выломают, — ответил Егор. — Они боятся.
Стук повторился, потом затих. Послышался голос — пьяный, злой:
— Выходи, Порченый! Поговорить надо!
Егор молчал. Арина сжала его руку.
— Не ходи, — прошептала она.
— Не пойду, — ответил он. — Пусть орут. Им же хуже будет.
За дверью ещё повозились, потом кто-то плюнул, и шаги удалились. Тишина вернулась, но она была тяжёлой, неспокойной.
— Он завтра придет снова, — сказал Егор. — И уже не один.
— Что делать? — спросила Настасья, и в её голосе прозвучало отчаяние.
— Ждать, — ответил Егор. — И готовиться.
Они не спали до утра. Сидели на кухне, пили чай, говорили шёпотом. Арина смотрела на мать, на Егора, и ей казалось, что они — маленький остров в бушующем море. И что море это поднимается всё выше, грозясь поглотить их.
Но она знала: они не сдадутся. Потому что сдаваться — значит умереть. А они хотят жить. Жить и любить — наперекор всему.
Продолжение следует ...