1945 год
Иван Агафонович Акимов, председатель колхоза имени Ленина, был человеком очень уважаемым. Имелась у него, как говорят, хватка. Он был трудолюбив и честен, вместе с тем, смекалист и кое-где даже хитёр. Умел наперёд думать, да так, чтобы колхоз процветал, а людям хорошо было.
Своих детей Иван Агафонович воспитал достойными людьми. Старшие Парамон и Василий работали в колхозе, и на фронте воевали. Судьба уберегла обоих от худшей участи – вернулись живыми и с наградами. Правда, Василий был ранен в плечо, но ранение было лёгким и вскоре о нем напоминал только шрам.
Младший сын Павел не воевал. В сорок пятом году ему исполнилось семнадцать лет, и, хотя он рвался в своё время на фронт добровольцем, отец не пустил.
- Сынок, Васька не пишет, от Парамона тоже никаких вестей, - говорил тогда Иван, - не переживём мы с матерью, коли и ты покинешь нас.
- Да я ж братьям на подмогу! – с горящими глазами воскликнул парнишка. – С каждым новобранцем сила советской армии растёт! А армия крепче, так и бойцам легче. Пусти, отец…
- Не пущу, - помотал головой Иван, - и не проси.
Насупился Пашка, буркнул себе под нос что-то, думая, что отец не услышит. А тот, может, и не расслышал, но кое-что понял. Слишком хорошо он знал своих сыновей – они ж его горячая кровь. Всё бы им за правду да за справедливость.
Потому стал отец на ночь запирать комнату, где Пашка спал. Раньше он со старшими братьями жил, а теперь один. В одну из ночей решился парень сбежать, да понял, что заперт. Попытался выбраться, да столько шуму наделал, что проснулись домашние. И понуро опустив голову перед отцом, Пашка пообещал, что не станет из дома бежать.
А там уж и май пришёл и весть о Победе разнеслась по всей стране. Спустя несколько недель вернулись в деревню сначала Парамон, затем Василий. И с того времени три брата отдавали все свои силы родному колхозу. И до конца жизни каждый из них был послушен отцу.
В семье Акимовых, кроме сыновей, подрастала и дочь. Звали её Дарьей, к концу войны ей и шестнадцати не было. По характеру вроде, как и в отца пошла, но в то же время совсем другая. При том от покладистой, тихой матери уж точно ничего не взяла.
Нельзя сказать, что совсем уж непокорная и непослушная была девчонка, но если уж что решила, то даже отец не мог её воле противиться. Даша хорошо училась, читать любила и говорила, что после школы в институт поступать поедет.
- Так уж и отпустишь дочь из колхоза? – друг Ивана Акимова пихнул его в бок, когда гуляли они на свадьбе у Василия. Даша, не скрывая, говорила, что после школы в город уедет, в институте учиться собирается.
- Так до тех времён ещё дожить бы надо, - махнул рукой председатель.
- Да уж не за горами, те времена-то. Год, считай, али два.
- Год, Семён, год. Да только у девчонок, сам знаешь как. Влюбится, и все мысли про учёность уйдут, - утешал сам себя Иван.
- Думаешь, непременно влюбится за год-то?
- Влюбится, куда денется. Шестнадцать-семнадцать – это годы такие молодые, когда в голове у девиц одни мальчишки на уме. Сегодня она нос воротит, а завтра замуж хочет.
- Даша, думается мне, всё ж не такая. - возразил ему Семен. - Характер у неё всегда был…не девичий будто бы. Когда я своей Маньке и твоей Дарье из города двух пупсов привёз, моя из рук не выпускала, а твоя и понятия не имела, что с ним делать. Пожала плечами да убрала подальше.
- Ты, Семён, не путай. У тебя опосля Маньки ещё детей ажно четверо народилось. Нагляделась на них твоя дочь, стала мамкой себя воображать. А Дашутка у меня младшенькая, она и знать не знает, что с дитятей делать. Но это наживное. Месяцок-другой, и будет душа болеть, кабы в подоле дочурка не принесла.
Семён добродушно рассмеялся и пожал плечами. Может, и прав Иван, все бабы смолоду такие – в голову любовь, и семью им сразу охота. Какие уж там институты.
****
Время шло, а Дарья и думать не хотела о женихах. Местные ребята бегали за ней, и даже кое-кто из заезжих пытался ухаживать. Но дочь председателя давала от ворот поворот незадачливым женихам.
Сперва отец даже радовался, видя дочь с книгой в руках. Образованных людей он уважал, а младшенькой своей гордился. Заяви она, что думает агрономом стать или фельдшером, не думая отпустил бы учиться. Ведь то значило бы, что родному колхозу польза будет.
- Доченька, а кем ты надумала стать-то? – завёл Иван однажды с дочкой разговор.
- Химиком, - ни моргнув глазом, ответила Даша.
- Химиком? – нахмурился отец. – Да как же это… А делать-то что будешь, когда отучишься?
- Исследованиями научными буду заниматься, опыты делать смогу и много ещё всего.
- Ох, Дарья, я ж по серьёзному, а ты, шутница, пугать меня вздумала.
- И я серьёзно, пап. Никаких тут шуток. Учусь я хорошо, в институт поступлю, даже не сомневайся, общежитие мне дадут, а потом работать пойду.
- А где ж работают химики-то?
- Да на всех заводах. Если лаборатория имеется – нужен химик, да не один.
- Дочь, ты что-то не то говоришь. Если уж хочешь учёной быть, не стану противиться. Но ты отучись так, чтобы колхозу пользу приносить. Нужную профессию получи, и возвращайся.
Даша помотала головой. Нет в колхозе работы для химика. Исследовать здесь нечего, а опыты какие если и потребуется проводить, то без специалиста справятся. Или из города приедет командировочный лаборант – вот и всё.
- Пап, - заговорила дочь, увидев тревогу в глазах родителя, - а чего ж ты так не хочешь меня в город отпускать?
- А ты подумай, дочь, что люди скажут, - задумчиво ответил отец, - что ж это за колхоз, если председательская дочка из дому бежит?
- А ты, папуль, меньше думай, что люди скажут, - хмыкнула Дарья, - так оно легче житься будет.
Рассердился Иван, захотелось ему дочку на место поставить за эти дерзкие слова. Что это она думает о себе – с отцом вот так разговаривать? Да слов не нашёл, ведь всё верно девчонка сказала. Он и сам учил своих детей не оглядываться на чужое мнение. Поступать по уму и по совести – вот тогда оно, верно, будет.
Порой казалось Ивану, что понимает он, почему дочке никакая любовь голову не кружит. Другая она по своей сути, не такая, как все деревенские. И мужик другой ей нужен – не местные мальчишки, а кто посерьёзнее. Вот только где его взять?
И будто в ответ на отцовские чаяния, началось в соседнем посёлке строительство судоремонтной верфи. Посёлок новый совсем, жилых домов там почти и не было. Потому прибывших со всех уголков страны работяг поселили в близлежащих населённых пунктах. Многие из них в деревне поселились.
Степану Алексеевичу Ерофееву, молодому инженеру из города, выделили большой дом, совсем недалеко от председательского двора. Держался вновь прибывший обособленно, дружить ни с кем не старался. Познакомиться со Степаном Иван Акимов сам пришёл, а городской инженер вроде как и порадовался знакомству.
Зародилось у них нечто вроде дружбы, близкое приятельство, так сказать. И хотя по возрасту Степан был ближе к сыновьям Ивана Агафоновича, то умом породнился именно со старшим Акимовым.
Никто и не знал, что в голове у председателя коварный план имелся. Как-то раз позвал он Ерофеева отужинать в доме Акимовых. Парамон, Вася и Паша были приветливы с гостем, вопросы какие-то ему задавали, беседу поддерживали. А тут Даша пришла с улицы – щёки румяные с мороза, дыхание порывистое, еще и прядь из русой косы выбилась.
С интересом поглядел на девушку Степан и почему-то взгляд опустил. Вроде как засмущался, а у Даши глаза забегали, остановилась она и пробормотала что-то себе под нос.
Вообще-то девчонка стеснительной никогда не была и любого другого гостя поприветствовала бы вежливо, а то и с улыбкой. А тут смутилась.
Заметил это отец и с удовлетворением хмыкнул себе под нос. Вот он – подходящий жених для дочери. Приехал из города, стройка долгой будет, потому молодой инженер осядет надолго в здешних местах. Умный, образованный, хорош собой – то, что нужно Дашутке. А растерянный взгляд дочери убедил отца в том, что чем-то зацепил Степан девчонку.
- Вот уж не ожидал, что друг мой на старости лет свахой станет! – от души веселился Семён, когда Иван поведал ему о своих планах.
- Скажешь тоже, - сердито фыркнул Акимов, - о дочери я своей пекусь, да о её счастье.
- А коли о счастье печёшься, отпусти девчонку, дай своих шишек набить. Авось, и вернётся к отцу-то под крылышко.
- Не пущу я в город Дашу, хоть ты мне что говори!
С тихим довольством Иван замечал, что дочь со Степаном Ерофеевым всё чаще разговоры ведёт. Сперва оба глаза опускали, стеснялись слово друг другу сказать. А тут вроде потеплело у них.
- Может, о свадьбе пора думать, а дочка? – осторожно завёл отец разговор с Дарьей.
- О какой ещё свадьбе, пап? – удивилась девушка. – Я молодая совсем, мне и семнадцати нет.
- Когда мамке твоей семнадцать было, она уже брата твоего старшего Парамона в животе носила!
- И такое бывает, да я, отец, не из таких. Нет у меня тяги к семье. И детей пока не хочу. Учиться мне надо, знаешь ведь.
- Стало быть, ты Стёпке голову зазря морочишь?
- И не морочу вовсе. Разве ж видел ты, чтоб мы за ручку гуляли? Или перешёптывались с глупыми лицами? Может, соседка когда тебе напела, будто видела, как по кустам мы обжимаемся?
Отец покраснел. Не было ничего из того, что обычно происходит у молодых. Так, неужели, зря он затеял всё это сватовство?
- Знаешь, дочь, был я добр с тобой, да видать зря, - сердито произнёс Иван, - пришло время сказать тебе, что ни в какой город я тебя не пущу.
Нахмурилась Даша, сверкнула глазами и подняла воинственно подбородок. Ох, зря отец думает, что сможет дочке волю сломить. Не будет по его, хоть ты тресни!
Но когда время подошло, поняла Дарья, что не так просто идти по задуманному пути без родительской поддержки. Она ведь в городе без отца ни разу-то и не была. Добраться до города – и то непосильной задачей встало. А уж закрепиться там, найти институт, общежитие выбить – как самой-то?
Был бы кто в помощь – уехала бы Дарья, глазом ни моргнув. Но никто не желал идти против воли председателя. А о том, что Иван Агафонович не одобрял намерения дочки, знали все.
Между тем, отношения Даши со Степаном становились всё ближе. Что кривить душой, нравился ей молодой человек. Образованный, интеллигентный, воспитанный – с ним и поговорить интересно, и просто в обществе его приятно быть.
А ещё промелькнуло в разговоре, что своей жене Степан нипочём бы не запретил учиться. И поощрял бы тягу к знаниям любыми путями. Тут и подумалось Даше – а ведь замужество с ним не поставило бы крест на её мечте! Может быть, и вовсе наоборот.
Девушка привыкла, что парни к ней всей душой. Сама же она раньше и не знала, как это – самой влюбиться. Со Степаном же всё было иначе.
!Вижу его, и сердце чаще бьётся, - думала она, - а он же вроде и ласков, и внимателен. А в глазах, окромя доброты ничего и нет".
Однажды Иван решился на разговор с дочкой. Он избегал бесед с ней по душам, с тех пор как не отпустил учиться. Даже вину какую-то чувствовал. А тут заговорил.
- Ты, гляжу, от Стёпки нос не больно-то воротишь, - ласково и осторожно начал Иван.
- Не ворочу, - покачала головой Даша.
- А чего ж о свадьбе-то молчок?
- Так он молчит, и я молчу.
- Стало быть, в нём всё дело?
Дарья неохотно пожала плечами. Не привыкла она за парнями бегать и огорчаться из-за мужского невнимания не хотела. Позорным ей казалось, когда видела она девчат, убивающихся по ком-либо из парней.
- Так ты, дочка, не беспокойся, - с облегчением рассмеялся отец, - я ж со Стёпкой много раз говорил. И о тебе много сказано. По душе ты ему, тут уж поверь.
- А чего ж он тогда такой…
- А с того, дочка, что знает – ни о семье, ни о замужестве ты не мечтаешь. Сболтнул в своё время, каюсь. Пожаловался, мол, такая-сякая дочка у меня. Никаких путных бабских желаний нет у нее. Вот он и держится в стороне.
Нельзя сказать, что Дарью успокоил ответ отца. Ей всегда казалось, что если человек любит, то не будет вести себя отстранённо. Видела она, как старшие братья своих жён добивались. Это у Парамона супруга покладистая и безвольная, а у Васи-то Людмила больно норовистая. И вроде как за другого замуж собиралась, но Василий взял её в оборот, и сам на женился.
Пашка вот недавно женился на одной из первых красавиц деревни. Тоже ведь упиралась, смеялась над парнем - дескать, молод совсем и всё туда же. Но сумел завоевать сердце любимой.
А Степан был, как говорится, ни рыба-ни мясо. Вежливый, добрый, улыбается, книжки с ней обсуждает. А страсть будто бы в нём и не кипит. Сказал ему Иван, мол, не тянет Дарью на замужество – он и смирился.
И всё же после разговора Даши с отцом у молодых веселее дело пошло. Степан председательскую дочь замуж позвал. Вся деревня на ушах стояла – дочка Акимова замуж выходит!
И всё ж не покидало девушку чувство – что-то не так с этим Степаном. Вроде и радовался он предстоящей свадьбе, а вроде бы и всё равно ему. Но собственная влюблённость мешала Даше остановиться да подумать – стоит ли делать этот шаг?
Вот и время свадьбы подошло. Весело гуляла деревня – всех, кто желал вкусно поесть да сладкой браги испить, позвал председатель на праздник.
****
Отгуляли молодые свадьбу, переехала Дарья в дом супруга, да стала порядки там наводить. Об одном попросил Степан – его стола не касаться, бумаги его не перебирать.
- Потеряется чего-то, хлопот потом не оберусь, - сказал молодой муж.
- Так, а ежели ж пыль протереть, да по порядку сложить?
- Сам сложу и протру, а ты не тронь.
- А отчего, Стёп? Это по верфи бумаги-то?
- Конечно по верфи, по чему ж ещё? Я же, Дашенька, инженер, тут много чертежей разных и важных.
- А я видела много листов, где будто рассказ какой или письмо?
- Так-то ж описание чертежей и инструкции. Не каждый же умеет чертёж читать.
- Стёп, не врёшь ли ты мне, миленький, а?
- Да как же можно? Жена ты моя, чего врать-то тебе?
Вздохнула Дарья. Не сразу она, но призналась, что увидела она на бумагах мужа совсем не по работе что-то. Похожее на письмо, и слова там красивые, будто бы песня. Степан вздохнул и покачал головой.
- Всё ж увидела! Мне теперь и неловко как-то.
- А чего неловко-то? Скажи мне, не чужая ведь я.
- А я, Даш, стихи пишу, вот такие дела.
- Стихи? Да это ведь прекрасно, Стёпка! - восхитилась Даша. - Чего сразу не сказал? Мне даже на душе полегчало.
- А ты стихи любишь?
- Очень люблю! А то что муж у меня поэт, это ж ещё приятнее.
- Да какой там поэт? - засмущался Степан. - Стихи у меня плохонькие. Знаю-знаю, ты попросишь показать. Но позволь, не стану.
- Почему, Стёп?
- Стесняюсь я, милая. Не так хороши эти стихи. Вот напишу красивое стихотворение, первым делом ты прочтёшь.
Повеселела Даша и будто бы даже поняла больше, чем муж хотел ей сказать. Человек, который стихи пишет – он ведь особенный, не такой, как все. Это с деревенскими всё ясно – что на уме, то и на языке. А Степан - он другой. Потому и ведёт себя будто бы отстранённо.
В душе у него всё, и на бумаге. Но главное любит он её, Дашу – вот что главное.
****
Время шло, но Степан все не торопился показать жене свои стихи. Но продолжал писать – Дарья сама видела. Порой ночами она замечала, что муж не спит, выходила из спальни и видела, что Степан что-то сосредоточено пишет на белых листах.
Свои бумаги муж прятал под замок. Но однажды он оставил ключ от стола с документами.
Никогда бы Дарья не сунула нос в чужое, да и в своё бы личное не допустила. Сказано, нельзя – значит, нельзя.
Но поддавшись женскому любопытству, она всё-таки повернула ключик и ахнула. Несметное количество листов было исписано мелким почерком.
- Да это же письма! – ахнула девушка.
Это действительно, были письма в огромном количестве. Степан адресовал их некой Нине, которой он много раз признавался в любви. Эта любовь была в каждой строчке – то называл свою музу ласковыми словами, то говорил, что не видит смысла жить без неё.
Смысл писем был одинаковым. Кое-где, Степан действительно, добавлял стихи – красивые, нежные, где каждое слово дышало любовью и тоской.
- Кто эта Нина? – пробормотала Дарья, растерянно листая записи.
В одном из писем Степан писал Нине о встрече с Дашей. Он говорил, что девушка хороша собой и отличается от других девчонок.
"Но никогда она не сравнится с тобой. Никогда моё сердце не станет биться по ней также горячо, как по тебе", - писал Степан.
Слёзы потекли по лицу девушки. Далее она прочитала, как Степан просит у Нины прощения за свою женитьбу на Дарье.
"Даша умная и смекалистая девушка, с ней можно хотя бы поговорить. Она не даст мне сойти с ума без тебя от тоски, но я даже не буду пытаться её полюбить".
И в этот момент ей стало совсем плохо. Кто была та Нина, почему её муж так дорожил ею, и как жить Даше, которую муж не любил и никогда не полюбит?
Когда молодая жена сделала первое движение ключом, желая увидеть заветные записи мужа, ее мучила совесть. Но узнав тайну Степана, она больше не чувствовала смущения и стыда. Ей было больно, горько, но сквозь пелену страданий проросло новое чувство – гордость, уязвлённая, израненная, и всё же живая, настоящая, сильная.
Даша даже не потрудилась убрать письма обратно в стол. Она бросила их на пол, затем стала собирать свои вещи.
Тут и Степан пришёл. Он хотел было обнять супругу, но отстранился – его будто огнём обожгло, когда тёмно-синие глаза сверкнули на её бледном лице.
Супруг даже не успел удивиться. Он посмотрел в сторону кабинета – дверь была открыта, а его письма разбросаны на полу.
- Я же просил тебя не трогать их, - прошептал Степан и покачал головой. Он отпустил жену и стал собирать бумаги.
- Я развожусь с тобой, - сказала Дарья.
- Наверное, мне нужно тебе кое-что объяснить.
- Если и стоило что-то объяснять, то раньше. Сейчас я не хочу ничего слышать.
- И всё же ты выслушаешь... Нина была моей невестой. Она погибла в конце 1941 года. Немцы налетели на город и… - он замолчал, словно задохнувшись.
Дарья подумала, что в другой момент её сердце сжалось бы от жалости. Она могла бы глубоко посочувствовать Степану и его погибшей невесте. Но почему-то сейчас ей казалось, что её предали.
- Это в прошлом, её уже нет, - продолжал Степан, аккуратно расправляя письма и складывая их обратно в стол.
- Нет, дорогой, - горько усмехнулась Дарья, глядя как бережно её муж гладит листы бумаги, - это не в прошлом. Её больше нет, но твоя любовь велика и будет жить вечно.
Не раздумывая, она направилась к выходу. Степан предпринял ещё одну вялую попытку её остановить, но насильно удерживать не стал.