Глава 3
Собрание в клубе прошло тяжело. Петров действительно выступал — долго, убедительно говорил о том, что водопровод — дело серьёзное, а тратить деньги на человека, который может уехать завтра, нерационально. Вера сидела на жёсткой скамье среди односельчан и чувствовала, как на неё смотрят — оценивающе, недоверчиво, словно она была диковинным зверем в клетке.
Когда дали ей слово, она встала на дрожащих ногах и сказала просто:
— Я никуда не собираюсь уезжать. Это теперь мой дом.
Голосование прошло с перевесом в три голоса. Водопровод решили провести. Но Вера понимала: победа досталась ей дорого. Теперь она была должна доказать, что её слова — не пустой звук.
Сентябрь выдался дождливый. Каждое утро Веру встречал серый туман и мелкий, противный дождик, который забирался под куртку и промачивал до костей. Огород превратился в месиво грязи. Картошку нужно было копать, но лопата вязла в размокшей земле, а клубни приходилось отмывать от налипшей глины.
Зорька стояла в сарае грустная, требовала сена, которое Вера не умела заготавливать. Марья научила её косить траву, но делала она это так медленно и неумело, что запаса хватило бы от силы на месяц. На зиму нужно было покупать сено у соседей, а это были деньги, которые в Москве казались небольшими, а здесь оборачивались серьёзной тратой.
Дрова — отдельная история. Мужчины в деревне заготавливали их летом, пилили бензопилами, кололи тяжёлыми колунами. У Веры была только ручная пила, оставшаяся от тёти, и старый топор с разболтанным топорищем. Каждое полено давалось ей с боем, руки покрылись мозолями, которые лопались и болели.
— Дурацкая затея, — бормотала она, размахивая топором. — Дурацкая, дурацкая затея.
Но продолжала работать. Упрямо, через силу, с остервенением, которое удивляло её саму. Будто кто-то внутри неё сказал: "Ни шагу назад!" — и этот голос был сильнее усталости и здравого смысла.
В начале октября она заболела. Сначала просто першило в горле, потом навалилась слабость, а к вечеру поднялась температура. Никого вызывать не хотелось — стыдно было показывать слабость. Лежала в постели, кутаясь в тётино одеяло, и думала: вот оно, вот то самое испытание, которого все ждали. Заболела городская — значит, не выдержала здешней жизни
На третий день в дверь постучали. Вера еле дошла до порога — голова кружилась, ноги подгибались.
— Батюшки, да вы же больная! — всплеснула руками Марья. В руках у неё была кастрюля, прикрытая полотенцем. — А я думаю, что это Зорька второй день мычит? Оказывается, не доена.
Она прошла в дом, оглядела Веру строгим взглядом:
— Температура есть? Есть. Видно сразу. Ложитесь, сейчас чаю заварю. А это вам борщик принесла — горяченький, поешьте.
— Не надо, — слабо запротестовала Вера. — Я сама...
— Сами! — фыркнула Марья. — Сами вы с ног свалились. Лежите, говорю.
Она хлопотала по дому так естественно, словно всегда здесь жила. Растопила печь, заварила чай с малиной, накормила Веру борщом. Потом пошла доить Зорьку.
— Корова-то исстрадалась, — сказала она, возвращаясь с ведром молока. — Три дня не доеная. Хорошо, что не запустилась.
— Марь, а зачем вы это делаете? — спросила Вера. — Все ж думают, что я скоро уеду.
Марья поставила ведро, села на край кровати:
— А вы не уедете. Я же вижу. Больная лежите, а про корову думаете. Городская бы давно участкового вызвала, в больницу легла. А вы терпите.
— Может, зря терплю, — пробормотала Вера в подушку.
— А это вам решать. Но раз уж решили — так держитесь.
Марья ушла, но вечером пришла снова. Принесла куриный бульон и таблетки от температуры. А на следующий день у порога появилась другая соседка — Анна Петровна, та самая старуха с острыми глазками, что расспрашивала в первый день.
— Слышала, захворали, — сказала она. — Это вам квашеной капусты принесла. От простуды помогает. И мёду липового.
За ней пришла ещё одна женщина — Валентина, молодая, с ребёнком на руках. Принесла молока и спросила:
— Может, за лекарствами съездить? У нас в Першино аптека есть.
Вера лежала и не понимала, что происходит. Те самые люди, которые ещё неделю назад смотрели на неё с недоверием, теперь ухаживали за ней, как за родной.
На четвёртый день к ней зашёл Пётр Иванович — бригадир, тот самый, что на собрании поддерживал Петрова. Пришёл с мужиками — дрова принесли, уже наколотые.
— Это что же такое? — проворчал он, укладывая поленья в поленницу. — Больная лежит, а никто не помогает. Стыдоба.
— Да помогают, — сказала Вера. — Марья...
— Марья — это одна Марья. А мы все тут живём. Соседи. — Он снял кепку, почесал лысину. — Виноваты мы перед вами. Не по-людски получилось.
— Да ладно, — начала Вера, но он махнул рукой:
— Не ладно. У нас тут Петров всем уши прожужжал про то, что городские только мешают. А может, мешают не городские, а мы сами? Человек приехал, дом получил честно, по наследству. Работать пытается. А мы ему: уезжай, мол, не место тебе тут.
Он помолчал, глядя на неё серьёзно:
— Я про вас узнал кое-что. Муж ушёл, так? И работа не очень? И в городе-то вам несладко было?
Вера удивилась — откуда он знает? Но кивнула.
— Так зачем же мы вас отсюда гоним? Деревня для того и есть, чтобы людям помогать. А мы... Стыдно, честное слово.
В тот вечер к Вере зашла Марья с чаем и пирожками. Села рядом с кроватью, долго молчала. Потом спросила:
— Верочка, а что вас в город-то не держало? Если не секрет?
Вера долго молчала, глядя в потолок. Что-то внутри неё словно надломилось от этого простого человеческого участия, от заботы, которой она не ожидала.
— А ничего меня там не держало, — сказала она наконец. — Совсем ничего.
Голос у неё дрожал, и Марья это услышала.
— Расскажите, — тихо сказала она. — Если хочется.
И Вера рассказала. Про мужа, который ушёл к молодой лаборантке, оставив записку на холодильнике. Про то, как она два года жила в квартире, где каждый угол напоминал о прошлой жизни. Про работу, которая стала каторгой — коллеги жалели её за глаза, а она делала вид, что всё в порядке. Про то, как боялась вечеров, когда приходилось возвращаться в пустую квартиру и разговаривать с телевизором, чтобы не слышать тишины.
— А детей у вас не было? — осторожно спросила Марья.
— Не было. Всё откладывали — сначала квартиру получить, потом он карьеру делал, потом я диссертацию писала... А потом оказалось поздно. — Вера вытерла глаза рукавом пижамы. — А у вас?
— У меня дочка была, — тихо сказала Марья. — Олечка. Умерла в три годика. Менингит. Не доехали до областной больницы — машины не было, а скорая застряла в грязи.
Она помолчала, глядя в окно, где за стеклом плясали тени от керосиновой лампы.
— После этого Палыч мой запил. Говорил, что не может на меня смотреть — я ему дочку напоминаю. Потом бросил пить, но уже поздно было. Живём рядом, а как чужие.
— Господи, — прошептала Вера. — А я жалуюсь...
— Не жалуетесь, а рассказываете. Это разные вещи. — Марья наклонилась, поправила одеяло. — У каждого своё горе, большое ему кажется.
На следующий день к Вере пришла Анна Петровна. Принесла домашнего хлеба и села рядом с постелью, как будто так полагалось.
— А я слышала, вы вчера с Марьей разговаривали, — сказала она. — Про жизни свои. Правильно делаете. Люди должны друг друга знать.
И рассказала про своего единственного сына, который уехал в Ленинград двадцать лет назад и за всё это время так ни разу и не приехал. Писем не шлёт, на Новый год открытку пришлёт — и то не всегда.
— Стыдится, наверное, что из деревни, — говорила старуха, крошащимися руками перебирая край платка. — Там у него жена интеллигентная, квартира в центре. А тут что — навоз да грязь. Понимаю я его, а сердце всё равно болит.
Валентина рассказала про мужа, который работает в райцентре и приезжает домой только на выходные. Хочет увезти её с ребёнком в город, а она боится — там ни родных, ни знакомых, одна с маленьким останется.
— А здесь хоть помочь есть кому, — говорила она, качая на руках годовалого сына. — Заболею — соседки подсобят. А в городе что? Замкнёшься в четырёх стенах и живи как хочешь.
Даже Пётр Иванович зашёл ещё раз, уже без мужиков. Сел на табуретку, закурил и рассказал про сына, который служит в армии в Забайкалье. Письма идут месяц, а в последнем сын написал, что после службы в деревню возвращаться не планирует.
— Понимаю его, — говорил бригадир, стряхивая пепел в консервную банку, которую принёс с собой. — Что тут молодому делать? Работы нормальной нет, зарплаты маленькие. В городе жизнь интереснее. Только вот что с деревней будет, когда все молодые уедут?
Вера слушала эти рассказы и понимала: у каждого здесь была своя боль, своя потеря. И никого из них жизнь особенно не баловала. Но они продолжали жить, работать, заботиться друг о друге. Не из долга, а потому что по-другому не умели.
— А знаете, что странно? — сказала она однажды Марье. — В городе у меня было больше соседей, чем здесь во всей деревне. А я ни одного по имени не знала.
— То-то и оно, — кивнула Марья. — В городе соседи — это те, кто живёт рядом. А у нас соседи — это те, кто в беде поможет.
К концу недели температура спала, и Вера встала с постели. Сил ещё не хватало, но она уже могла сама себе чай заварить, сама к Зорьке сходить. Марья по-прежнему заглядывала каждый день, но уже не как к больной, а как к соседке.
— Ну что, — спросила она как-то вечером, — не жалеете, что в деревню приехали?
Вера подумала. Жёсткая постель, холодная вода по утрам, вечная возня с огородом и скотиной, сплетни, любопытные взгляды. Но ещё — искренняя забота, когда она болела. Рассказы людей, которые доверили ей свои секреты. Чувство, что она здесь нужна, что её жизнь — не пустое место.
— Не жалею, — сказала она. — Совсем не жалею.
И поняла, что говорит правду. В первый раз за много лет — правду без оговорок и сомнений.
За окном шуршали под ветром жёлтые листья, где-то лаяла собака, из соседнего дома доносилась тихая музыка радиоприёмника. Деревня засыпала, готовясь к новому дню. И Вера засыпала вместе с ней, чувствуя себя частью этого мира — трудного, но честного и настоящего.
Она была дома. Наконец-то дома.
Предыдущая глава 2:
Далее глава 4