первая часть
Может, она ненормальная? — с испугом подумал он. — Сейчас подойдёт и плеснет в меня этим добром, поделится, так сказать, счастьем.
Медсестра заметила его озадаченный взгляд, улыбка на секунду погасла, стала осторожной, виноватой.
— Извините, Михаил Юрьевич, я тут… — она неловко попыталась спрятать утку за спину.
— Да вижу я, — кивнул он. — Я только не пойму, чего вы её несёте с таким счастливым видом, будто у вас там выигрышный лотерейный билет на огромную сумму.
— Да ну как же! — горячо воскликнула она. — Это же Васильев, ну, этот, которого днём прооперировали. Он ведь никак не мог… ну, как сказать… облегчиться. Доктор сказал, что это такая реакция на анестезию, катетер ему ставить нельзя, мучился бедный. И вот, наконец-то смог. Ему сразу так хорошо стало, он чуть с кровати не вскочил, просто чудо!
— Знаете, это вы чудо какое-то, — искренне сказал Михаил, глядя, как её лицо снова расплывается в довольной улыбке.
Он ещё долго потом вспоминал эту картину: медсестра, по-настоящему счастливая только от того, что какому-то пациенту наконец-то стало легче.
Постепенно они разговорились и познакомились ближе. Татьяна, сняв белую шапочку, оказалась рыжей, кареглазой, с едва заметными веснушками на маленьком носу и ямочками на щеках, которые появлялись всякий раз, когда она улыбалась. А улыбалась Таня почти всегда — то едва заметно, то во весь рот, но неизменно. Казалось, рядом с этой девушкой становилось светлее.
Михаил и Таня стали по-настоящему близки — насколько это вообще возможно между врачом и медсестрой. На работе они держали нужную дистанцию: Таня с замиранием слушала его назначения и рассуждения, страстно мечтала хотя бы раз ассистировать ему на операции. А он радовался, что в отделении есть такое маленькое солнышко, рядом с которым даже самое поганое настроение упрямо идёт на убыль.
Вот и сейчас он шагал с Татьяной через приёмное отделение к выходу из больницы — на обед в их любимое кафе.
— Подожди, доктор! — вдруг раздалось у него за спиной.
За месяцы практики, интернатуры и работы в больнице он слышал к себе множество обращений, но почти всегда — на «вы» и в более-менее уважительном тоне. Эти слова прозвучали резко, громко, напористо, с явной приказной ноткой. В любой другой ситуации он бы просто пожал плечами и пошёл дальше, наказав нахала полным игнором. Но сейчас, почему-то, остановился, словно упёрся в невидимую стену.
В нескольких шагах от него стояла женщина. В отличие от утреннего пациента, с определением её происхождения не возникало ни малейших сомнений: цыганка — на все сто процентов. Высокая, осанистая, крупная, она стояла, гордо вскинув голову и уперев руки в бока. Определить возраст было невозможно: ей с одинаковым успехом могло быть и тридцать, и сто. Кто их разберёт, этих цыганок?
Довольно красивое лицо несло на себе все черты вольного, шумного народа. При каждом движении головы звякали крупные золотые серьги — куда ж без них. Только вот с одеждой, по мнению Михаила, она подвела: ни многослойных цветастых юбок с оборками, ни алой блузки, завязанной узлом на животе, ни знаменитых в десять рядов бус — всего этого привычного антуража при ней не наблюдалось.
На ней было вполне цивильное лёгкое пальто в клетку. Но всё, что выше, — чистая, знакомая по фильмам и вокзалам цыганщина. На плечи ниспадали длинные тёмные волнистые волосы, собранные на макушке ярким красно-синим платком с бахромой.
— Ты сына моего оперировал, — она внимательно посмотрела на Михаила.
Странно, но прозвучало это не как вопрос, а как утверждение, будто она просто вслух повторила уже известный ей факт.
— Ты послушай меня, доктор, что я тебе скажу, — женщина не отводила взгляда, и Михаилу вдруг показалось, что сотни крошечных иголочек покалывают кожу.
Затылок зачесался, голова стала пустой и невероятно ясной, язык пересох. «Гипноз», — невольно подумал он. «Чёрт, попался-таки на классическую цыганскую уловку. И глаза у неё, зараза, действительно мерцают. Никогда бы не поверил, если б сам не почувствовал».
Михаил мягко, но настойчиво высвободил руку из её хватки, сделал пару шагов в сторону и усмехнулся — чтобы она, не дай бог, не решила, будто он поддался её «чарам».
— Как вас зовут, уважаемая? — спросил он, не зная, как корректнее обратиться к этой колоритной фигуре.
— Алевтина Васильевна, — неожиданно отчётливо произнесла она.
Он уже приготовился к какому-нибудь «Раде» или «Земфире», а тут — вполне приземлённая тётя Аля. Это простое, совсем не «цыганское» имя окончательно сбило с него наваждение.
— Откуда вы знаете, что именно я оперировал вашего сына? Вы справки наводили? И вообще, что я — доктор? — перешёл он в наступление.
— Знаю и всё, мне справки не нужны, — твёрдо заявила она. — Вижу, что ты врач и сегодня к моему сыну прикасался.
— Ладно, не знаю, где вы это успели услышать, но я, скорее всего, действительно оперировал вашего сына. Во всяком случае, других цыган у нас в отделении не видел, — кивнул Михаил. — С вашим сыном всё в порядке. Операция рядовая, прошла нормально. Состояние стабильное, сейчас он отдыхает. Хотя, как матери вам скажу: такая обширная язва в двадцать три года — это, знаете ли, безобразие, — не удержался он.
— Спасибо тебе от сердца моего материнского. А сейчас о тебе хочу говорить, — отрезала она. — Хочу сказать тебе, что вижу.
«Вещунья», — машинально отметил про себя Михаил, когда её взгляд снова впился ему прямо в глаза.
— Так, Алевтина Васильевна, — поднял он бровь. — Гадания, предсказания, вызов духов и прочий оккультизм на территории нашей больницы строго запрещены.
Он сказал это строгим, но явно шутливым тоном.
— Три дня у тебя, доктор, — глухо, с лёгкой вибрацией в голосе произнесла женщина. — С завтрашнего рассвета. Три важных дня. Три раза солнце взойдёт и три раза за горизонт уйдёт.
Она говорила медленно, чётко расставляя акценты.
— В первый день три потери будет у тебя. Лёгкая — не заметишь. Средняя — о ней вздохнёшь. И тяжёлая — тогда заплачешь. Во второй день трём жизням на свет помочь должен будешь. А на третий день три находки тебя ждут: для руки, для ума, для сердца. Я всё сказала. Так и будет.
Михаил ошарашенно вытаращил глаза. Когда женщина замолчала, он ещё несколько секунд словно прислушивался — не последует ли продолжение, — а потом, наконец, встряхнулся.
— Всё? — с каким-то трудом выдавил он, будто заново учился шевелить языком. — Больше ничего не будет? Ну, там, долгой дороги, не дай бог, казённого дома… О, а как насчёт червонной дамы на сердце?
— Смеёшься, не веришь, — не спросила, а констатировала гадалка.
— А чего это вас, уважаемая Алевтина Васильевна, так на цифре три заклинило? — оживился Михаил. — Почему всё по три? Три дня, три раза, три потери, три находки, три чего-то там ещё. Почему не четыре, например?
Откровенно говоря, её слова произвели на него странное впечатление: будто осели где-то в глубине головы, несмотря на все рациональные доводы о «бабском мистическом бреде» колоритной тётки.
— Было бы четыре — я бы так и сказала, — уверенно отозвалась она и улыбнулась ослепительно белыми, а вовсе не золотыми, как ему почему-то представлялось, зубами. — А у тебя всего по три. Не веришь мне, доктор?
— Не, не верю, — пожал он плечами, всё так же улыбаясь. — Вы уж простите.
— Ну, не верь, твоё дело. Только слова мои от этого силу не потеряют. А вот тебе твоё неверие помешает: в важный момент силы и время тратить будешь, раздумывая да сомневаясь. А они тебе, ой, как понадобятся. Ну, удачи тебе, доктор.
Она резко развернулась и зашагала к выходу.
— Алевтина Васильевна, я ж главное спросить хотел! — окликнул он, вдруг ощутив, что что-то упускает.
Женщина обернулась.
— Я счастлив-то буду? — вырвалось у Михаила.
— Ты уже счастлив, только сам этого не понимаешь, — прозвучал в ответ её голос.
— А, ну ладно. Спасибо, — ухмыльнулся «любимчик судьбы» Михаил, вспоминая, как минуту назад в ординаторской ловко переобулся из больничных туфель в кроссовки так, что менее везучие коллеги не заметили дырку на носке.
Теперь он сидел за столиком в кафе и с явным наслаждением, громко прихлёбывая, ел обжигающий куриный суп, махнув на правила приличия. Татьяна сидела напротив, молча крошила хлеб пальцами.
— Ты чего зависла, не ешь? — спросил Михаил.
Вне больницы он обращался к ней на «ты», хотя Таня по инерции продолжала выкать и только после долгих уговоров отказалась добавлять отчество.
— Да вот думаю, — протянула она. — Цыгане всё-таки удивительный народ. Загадочный, необъяснимый. Какая у них сила в словах, в глазах, в движениях… Я просто не знаю.
— Господи, ты про эту тётку из приёмного покоя, что ли? — усмехнулся Михаил. — Брось. Ты же такая умница, не думал, что и ты на это клюнешь.
— Ой, неужели вы совсем в её слова не поверили? Ну вот совсем-совсем? — она распахнула глаза и уставилась на него с весёлым испугом.
— Нет, конечно. Ещё чего не хватало, — рассмеялся он. — А вот ты меня пугаешь. Вот что значит — быть слишком восприимчивой к таким штучкам. На это у них и расчёт.
Он рассуждал вслух, а сам невольно вспоминал собственные ощущения под тяжёлым взглядом цыганки: как покалывало кожу, как звенело в голове и пересыхало во рту.
«Воды надо пить побольше и наконец нормально выспаться», — подумал Михаил и мотнул головой, отгоняя остатки мистики.
— Надо же, а я вот поверила. И даже всё запомнила, что она вам сказала. Наверное, от испуга, — Таня улыбнулась.
— Да? Ну тогда тем более должна понимать, что это полный бред, — хмыкнул он. — Ну в самом деле, что это вообще такое? Что она там плела — всё по три? Потери какие-то, жизни, покупки… Нет, не покупки, находки. Но это на третий день, в воскресенье, кажется, — напомнила Таня её слова. — А завтра у вас, значит, три потери. Первую вы даже не заметите. От второй… вы вздохнёте. А третья… там всё как-то тревожно.
— Плакать, — сказала она. — От неё придётся плакать.
— Плакать? Ага, непременно, — фыркнул Михаил. — Тань, я в последний раз ревел, когда в девятом классе башкой о баскетбольный щит зарядил. И то потому, что мы тогда полуфинал проиграли. Ладно, завтрашний день я как-нибудь переживу, поди. Зато дальше, судя по всему, всё лучше и лучше будет, — он специально иронизировал, стараясь вытащить Татьяну из состояния ужаса, в которое её вогнали слова цыганки.
— Дальше да, — кивнула Таня. — На третий день у вас одни находки. Только неясно… Для ума, для души или для тела… Как-то так она говорила. Нет, для руки — это точно. Третья находка для руки.
— О Господи, вот чушь-то, — буркнул Михаил. — Жаль, что не для ноги. Может, тогда я себе наконец новые носки купил бы.
— Меня, если честно, второй день больше всего озадачил, — он задумчиво почесал затылок. — Я даже сам его запомнил. Якобы три жизни я подарю. Так?
— Да-да, Миша. Вы поможете появиться на свет трём жизням, — серьёзно кивнула она. — Я тоже запомнила.
— Ну и что это за ахинея? Что я трижды приму роды, что ли? — он округлил глаза в нарочитом ужасе. — Я тебе, Танька, по секрету скажу: уроды — это мой самый большой страх. Боюсь этого больше всего на свете, честно. Ещё с института. Я даже думать о таких случаях не могу, а тут — сразу трое.
Наконец он расхохотался, а Татьяна только покачала головой и неуверенно улыбнулась.
— Ой, Миш, не знаю… Как-то это всё очень серьёзно звучало, — тихо произнесла она.
— Так, всё, хватит об этом, — отрезал Михаил. — Забыли про предсказания тёти Алевтины. Пошли, у нас перерыв заканчивается.
До конца дня он несколько раз ловил на себе её серьёзный, задумчивый взгляд. Таня почти не улыбалась — непривычно для неё. Зато он дважды ободряюще ей подмигнул и вообще держался подчеркнуто весело и беззаботно.
Утро встретило его первым в этом году осенним морозцем: лужи покрылись тонкой хрустящей корочкой. Плотно позавтракав, Михаил в прекрасном настроении вышел из дома, предусмотрительно намотал на шею шарф и даже надел перчатки. Под ногами бодро похрустывал тонкий, словно кружевной, лёд, в воздухе стояла хлёсткая свежесть, и Михаил вдруг решил не потеть в набитом автобусе, а пройти три остановки до больницы пешком.
Дорогу до работы он одолел быстро. На ходу так разогрелся, что стало жарко, и он снял перчатки, сунув их в карманы куртки. В отделение вошёл бодрый и весёлый, даже не вспоминая, как ему казалось, о вчерашних цыганских «предсказаниях».
Работа, как всегда, накрыла с головой: назначения пациентам, диагнозы поступивших, планирование операций и прочая вереница бесконечных забот врача большого отделения быстро вытеснили из головы всё лишнее.
— Слушай, Тань, — прошептал он медсестре, уже натягивая куртку, — я сегодня не смогу с тобой пообедать. Ленка вчера звонила, одноклассница моя. Что-то у неё срочное, хочет пересечься со мной в перерыв. Так что, извини, я побежал. Главное — ещё успеть поесть.
— Да, конечно, — кивнула Таня. — Миш, но вы всё равно… осторожнее, ладно? Вы же помните, сегодня первый день.
— Ты опять? — опешил Михаил. — Тань, я сейчас правда рассержусь. Перестань уже вспоминать эту ересь. Ну правда, сколько можно? Всё, больше ни слова, а то мы поссоримся.
— Вот чёрт… — он полез в карманы куртки. — Куда я перчатку дел? Правая вот она, а левой нет. Утром же точно обе были. Я их надевал, потом снял и по карманам распихал. Ну всё, похоже, потерял и не заметил.
— Тань, что с тобой? — удивлённо спросил он, глядя на девушку.
Её лицо застыло, как маска.
— Вот оно, — едва шевеля губами, произнесла она. — Началось.
— Что началось? — Михаил нахмурился. — Тань, ты меня пугаешь. Что началось?
продолжение