Спешу принести свои искренние извинения читателям, за прошлый кабачок. Не досмотрела, тетеря беспамятная, и по второму разу рассказ опубликовала. Mea culpa.
Спасибо читателям, что заметили. И это было чертовски приятно, хочу сказать. Убедиться, что твои писания читают, помнят и узнают.
Сегодня исправляюсь.
Рассказ, что в меню нынче, лукавый. Эдакая ироничная, но благодарная ухмылка в сторону старого доброго Голливуда, который был хорош. Что понятно, поскольку учителями там были русские театральные деятели - Михаил Чехов, Георгий Жданов и многие, многие другие. Да и соревнование с великим, не побоюсь этого слова, советским кинематографом только на пользу шло фабрике грёз. Билли Уайлдер, Орсон Уэллс, Элиа Казан, все они были благодарными учениками, превзошедшими учителей.
Сейчас не то, увы. Ни там, ни здесь. Однако надежда во мне не умирает, товарищи. Будет, обязательно будет Ренессанс в киноискусстве. Ибо истинных талантов всегда в избытке. Пробьются, дайте срок.
А ещё рассказ этот - поклон любимым писателям - братьям Вайнерам и Марио Пьюзо, чьи великолепные книги читаю и перечитываю бесконечно, каждый раз с восторженным изумлением находя что-то новое и прекрасное неизменно. Глубоки тихие воды таланта и бездна велика есть.
Фарфоровая куколка
— На этом закончим, с вашего позволения, — с этими словами мистер Барбюс закрыл папку с бумагами, встал и, холодно кивнув всем собравшимся, покинул кабинет.
В комнате повисло недоброе молчание. Высокий темноволосый мужчина лет сорока, в дорогом сером костюме, наблюдал за сидящим напротив парнем. Тот играл желваками на скулах, взгляд был страшен. Молодой мужчина рядом с ним, тоже темноволосый, в таком же сером костюме, как старший, с беспокойством поглядывал на своего соседа. Худая, похожая на борзую женщина неопределённого возраста тихонько барабанила сухими пальцами по полированной столешнице, разглядывая висящий на стене большой портрет седого, с суровым и неприязненным выражением лица человека.
— Чёрт подери, Чарли! Мне что, проглотить это и сказать спасибо?! — голос скрежетал от еле сдерживаемой ярости. Парень привстал и, опершись на стол, подался вперёд. — Ты будешь делать вид, что всё в порядке? Продолжаешь утверждать, что старый хрен не съехал с катушек перед смертью, а?!
— Остынь, Джеки, ты говоришь об отце! Выбирай выражения, будь добр!
— Это он вам отец! А для меня, после всего, он никто, проклятый старый маразматик! Срань господня! — Джеки говорил, слегка картавя, словно катая на языке металлический шарик. «Срань» звучало него, как «срлань». Этот дефект всегда придавал какую-то особенную милоту и детскость его речи, но только не сегодня. Чарли поморщился и обратился к сидящему рядом с Джеки мужчине:
— Пол, тебе стоит увести Джеки. Пусть успокоится, остынет. Обсудим всё завтра.
Но Пол не успел ничего сказать или сделать, как Джеки уже вскочил, отшвырнув тяжёлый стул.
— Пошли вы все к дьяволу! Папаша ждёт вас там, не сомневайтесь! — и, обращаясь к Полу: Не смей ходить за мной, слизняк, папенькин сынок, чёртово поддувало! Слушайся старшего братца, как всегда! Оно себя оправдывает, а, Полли? Не зря вылизывал столько лет его поджарую задницу, замолвил за тебя словечко перед папашкой? К чёрту!!!
Джеки в три шага пересёк огромный кабинет отца, сумрачный из-за тяжёлых, тёмно-бордовых штор, всегда закрывающих высокие окна, рванул и с грохотом захлопнул за собой дубовую дверь. Пол подпрыгнул, нервно и вопросительно глядя на старшего брата. Чарльз провел рукой по волосам и устало ссутулился в кресле, не отвечая на его взгляд.
«Отец, отец... Что же тобою двигало? Почему, почему?» — мысли крутились в голове, но Чарли не собирался делиться ими ни с кем, а тем более с Полом. Разве что с Джилли... Он взглянул на сестру. Она сосредоточенно разглядывала длинные ногти на правой руке, вытягивая её перед собой, выгибая пальцы и поправляя кольца. Вид у сестры был таким, будто ничего не произошло. Словно не прозвучал всего полчаса назад негнущийся голос мистера Барбюса, семейного адвоката и старого приятеля отца, произнесший:
— Джексон Эверетт Хантер по завещанию Джона Малькольма Хантера получает в наследство фарфоровую куколку шестнадцатого века, которая хранится в семье более ста лет.
И это было всё. Джеки отец не оставил ни цента. Ни одного из своих домов, ни одной акции Юниверсал Кэпитал Групп, ничего. Брат ошибался, думая, что Чарльз что-то знал. Это было неожиданностью для всех. Может быть, кроме Джилл. Она выглядела странно спокойной и отстранённой, словно её ничего не касалось. Или словно заранее знала, что услышит от мистера Барбюса.
— Пол, — велел Чарльз. — Пойди, посмотри, куда унёсся Джеки. Он в ярости, может натворить чего-нибудь. Проследи за ним, хорошо?
Пол с готовностью поднялся и, не говоря ни слова, вышел из кабинета.
— Джилли, ты ничего не хочешь мне сказать? — Чарльз в упор смотрел на сестру. Джилл нехотя оторвалась от созерцания ногтей. В её взгляде читались вызов и насмешка:
— Что ты хочешь услышать от меня? Почему отец лишил Джеки наследства? По-моему, и так ясно. Джеки всегда был шалопаем, отец не одобрял его поведения. Всё закономерно.
— Да нет, совсем не «закономерно», как ты выражаешься, милая сестрёнка! Я работал с отцом все эти годы бок о бок и ни разу не слышал от него угроз лишить Джеки наследства! Да, ему не нравилось, что сын не желает участвовать в семейном бизнесе, но, в конце концов, у него были мы с Полом и ты. И вполне со всем справлялись. А Джеки занимался своими картинками, он же художник, ты знаешь и вроде неплохой. И отец это знал всегда. Нет, всё странно, очень странно... И, да — фарфоровая куколка — что ты знаешь о ней? Судя по всему, она имела какую-то особую ценность, для отца по крайней мере. Иначе почему, лишив Джеки всего, он оставил ему какую-то безделушку?
— Я бы не называла это безделушкой, братец. Куколка хранится в семье много лет и стоит чёртову прорву денег. Кроме того, это что-то вроде семейного талисмана. Отец всегда говорил, что эта куколка для него вроде первого цента Скруджа МакДака. Не нам говорил, а своему дружку Барбюсу. А я подслушала, вот так! А ты не знал? Вот мило! Любимый сынок, правая рука, ах-ах! — Джилл откровенно издевалась над старшим братом.
Чарли сжал в кулаке карандаш, который вертел в руках. Упрямая, холодная стерва — эта его сестрёнка. Высохла от злобы и неудовлетворённости жизнью. Жалкая тварь! А Джилл продолжала, и голос её начал наливаться слезами:
— Вы идиоты, и ты и Пол! Отец никогда не любил вас! Да и меня, если на то пошло. Все мы просто винтики в его отлично работающей машине — Юниверсал Кэпитал Групп! Семейное предприятие, любимое детище, ха! Жёрнов на наших шеях! И Джеки — дурак, ещё похлеще нас! Даже не понимает, как ему повезло! Идиоты, какие идиоты! — всё спокойствие Джилл как ветром сдуло, она тряслась в бессильной злобе, мелкие слёзы катились по щекам, худое морщинистое горло подёргивалось, словно женщина пыталась проглотить что-то. Чарли смотрел на неё с брезгливой жалостью. Несчастная климактеричная сука. Он налил воды в толстостенный стакан для виски и протянул сестре. Но она резко отстранила его руку и выбежала из кабинета. Чарли остался один на один с портретом, висящим на стене. Он вглядывался в знакомое лицо, пытаясь понять, что же заставило отца написать такое завещание.
Ведь Чарли прекрасно знал, что ни он, старший сын, верный и преданный помощник в бизнесе, ни Пол, средний, послушный, уважительный и податливый, словно пластилин, ни Джилл, единственная дочь, строгая, сухая и обязательная, способная справится с любым поручением, не были любимцами отца. Любимцем был Джеки, со своим стремительным картавым говором, порывистыми движениями и заливистым смехом. Джеки — разгильдяй и обормот. Джеки, находящийся в постоянной конфронтации с родителем, никогда не выбирающий выражений, всегда имеющий своё мнение. Джеки — взрывной, по-детски вспыльчивый, вечно устремлённый куда-то, к одному ему ведомым горизонтам...
***
Джеки лежал на диване в сногсшибательно-дорогом трёхсотметровом люксе отеля «Пенинсула». «В последний раз» — думал он. Теперь уже у него не будет денег на то, чтобы на недельку-другую снять самые большие апартаменты с видом на Таймс-сквер и от души покуролесить, наслаждаясь роскошью и зная, что всё оплатит фирма. Джеки, приезжая в Нью-Йорк, не любил останавливаться в родительском доме. А теперь незачем сюда и ездить.
В дверь постучали.
— Проваливай, Пол! — заорал Джеки. — Я тебе уже указал направление, не дожидайся, чтобы нарисовал маршрут на твоей верноподданной роже!
Но дверь бесшумно отворилась, и на пороге возник мистер Барбюс, как всегда невозмутимо-спокойный, застёгнутый на все пуговицы и прямой, как столб.
— Мистер Хантер, я позволил себе нарушить ваше уединения только оттого, что дело не терпит отлагательств.
Джеки спустил ноги с дивана и ухмыльнулся:
— Да ладно вам, мистер Би. С каких это пор я для вас «мистер Хантер»? Всегда был Джеки, так не станем нарушать традицию только из-за того, что папаша оставил меня без гроша! Присаживайтесь, выпьем, фирма платит. Пока. Во всяком случае, этот номерок за мной еще три дня.
Мистер Барбюс опустился в кресло, не утратив своей величественной осанки. Джеки всегда казалось, что старый адвокат играл какую-то им самим придуманную роль. Может, видел где-то в фильме такого вот аристократа, проглотившего аршин? Ещё в детстве, а, как известно, детские представления живучи. Да хрен с ним, все кого-то изображают. «Сушёная акула» Барбюс, верный соратник «бульдога» Хантера, чего он хочет от него?
Мистер Барбюс несколько секунд рассматривал Джеки, потом вынул из портфеля маленькую коробочку и протянул парню:
— Возьми. Джон просил меня передать это из рук в руки и рассказать тебе всё.
— Что — «всё»? По-моему, он уже всё рассказал в своём завещании, мистер Би, и вы это отлично знаете! — помимо воли в голосе Джеки прозвучала горечь. Всё-таки он не ожидал от старика такой пощёчины, это правда. Но тут же парень разозлился на себя за эту слабость и с вызовом поглядел на адвоката. — Мне не нужно ничего от старого маразматика! Пусть он лишил меня наследства, чёрт с ним! Но оставить какую-то побрякушку... это просто издевательство! Решил унизить напоследок, а? Вы ведь хорошо знали своего друга? Папаша бы ещё завещал мне свои старые ночные туфли, как самому любимому сыну!
— Вот именно, Джеки — любимому. Самому любимому сыну, ты попал в точку. Послушай меня. Один раз выслушай спокойно то, что хотел рассказать тебе отец.
Мы познакомились с ним задолго до того, как он стал «бульдогом» Хантером, а я — «сушёной акулой» Барбюсом. Не удивляйся, неужели ты думал, я не знаю, как его и меня называют? Мы были молоды и бедны, два парня в дырявых штиблетах. Давно это было, да... Нью-Йорк — великий город, он даст шанс любому голодранцу, если у того есть хоть какие-то мозги и немного везения. Мозги у меня были, а вот с везением всегда было туговато.
Зато у твоего отца с этим всё обстояло прекрасно. Он был счастливчиком, каких поискать. Его удачи хватало с лихвой на нас обоих. Про таких, как твой отец, принято говорить — «финансовый гений». Но я-то знаю, что никаким гением Джон не был. Ему просто чертовски везло во всём, за что бы он ни брался. А я помогал направить это везение в нужное русло. Вот тут и пригодились мои мозги. Я не буду рассказывать тебе, как мы добились всего, чего добились, это долгая и скучная для тебя история. Но вот кое о чём рассказать должен.
Мистер Барбюс замолчал и осторожно раскрыл коробочку, которую Джеки так и не взял у него. Обычную картонную коробочку из-под дешёвых часов. Когда-то она, вероятно, была синей и глянцевой, а теперь стала серой и тусклой, с разлохматившимися углами. Внутри лежала маленькая фарфоровая куколка величиной с палец. Она изображала странное существо, нечто среднее между девочкой и обезьянкой. Крошечное личико было на редкость выразительным. Настолько, что Джеки невольно протянул руку, чтобы взять фигурку и рассмотреть его поближе. Мистер Барбюс усмехнулся:
— Да-да, эта куколка всегда вызывает желание подержать её в руках... Джон говорил, что она притягивает удачу и аккумулирует в себе. Он нашёл её, когда был рабочим на стройке. Ему тогда едва ли было четырнадцать. Разбирали старый дом, вот там, среди мусора и хлама она и валялась.
— Так вроде бы отец говорил в завещании, что она шестнадцатого века?
— Ерунда, — отрезал мистер Барбюс. — Это всё сказки для остальных.
— А к чему вообще было сочинять эти сказки, а, мистер Би? Завещание, то-сё, к чему весь балаган? Почему отец просто не оставил её вам, без всякой официальщины, чтобы вы передали мне, как, собственно, и делаете?
— Потому что он не был уверен, что я отдам тебе её, если не будет «официальщины».
Слова упали, как камни в стоячую воду. Видно было, что это признание нелегко далось старому адвокату. Джеки в изумлении поднял брови:
— Не был уверен? В вас?! Да вы же всегда были его правой рукой! Да о чём я, вы значили для отца гораздо больше, он сам не раз говорил об этом!
— И тем не менее. В этом случае он не доверял мне. И был прав. Потому что, Джеки, я действительно мог бы не отдать тебе куколку. Я не знаю, что за чертовщина заключена в ней, но я знаю факты. Единственный раз, когда твой отец выпустил её из рук, нас постиг настоящий крах в бизнесе. И только после того, как она вернулась к Джону, всё наладилось, словно по волшебству.
Джеки не верил своим ушам: вот перед ним сидит старый, прожжённый адвокат, чей холодный, абсолютно лишённый всякой сентиментальности ум помог и ему самому и отцу Джеки вознестись на самую вершину финансовой пирамиды и... И абсолютно серьёзно говорит о том, что маленькая, уродливая куколка из фарфора обеспечила этот головокружительный взлёт! «Старый маразматик. Ещё один. Оба выжили из ума на старости лет, — констатировал Джеки. — И что мне ему сказать? — «О кей, мистер Би, я всё понял, спасибо, повешу на грудь этот чудо-талисман и буду носить до гроба, притягивая все деньги мира?» — Весело, что и говорить».
Мистер Барбюс улыбнулся своей знаменитой «улыбкой акулы». Углы его тонкогубого рта действительно, словно у акульей пасти, загибались книзу при этом. Странная и неприятная улыбка. Понятно, отчего старый Барбюс не улыбался практически никогда. Глядя на него, Джеки пожалел, что мистер Би изменил себе в этот раз. А адвокат, словно читая мысли парня, проговорил:
— Нет, Джеки, мы не сумасшедшие. Поверь, меньше всего я склонен верить в легенды, сказки, предания и прочую чепуху. Но я не могу не верить фактам. А их за мою долгую жизнь рядом с твоим отцом накопилось достаточно, чтобы поверить: эта куколка притягивает удачу. Но только удачу в делах. Не надейся, что она сделает тебя счастливым, весёлым или свободным. Она сделает тебя богатым. При этом от тебя мало что будет зависеть, поверь мне. Я могу помогать тебе, как твоему отцу, а могу просто спокойно сдохнуть. Пока она у тебя, ты будешь успешен в любом начинании.
Джеки задумчиво поскрёб в густых волосах, не отводя взгляда от куколки. Она словно подмигивала, лёжа на его ладони — странное фарфоровое отродье, получеловек, полуживотное. И мистер Барбюс смотрел на куколку. Смотрел, подавляя желание вырвать её у этого сопляка и забрать себе.
— Мистер Би... — медленно начал Джеки. — А скажите, отец... он был счастлив? Чёрт возьми!
«Чёрлт возьми!» — слышал старый Барбюс. Эти металлические шарики, которые вечно раскатывал на языке младший Хантер, будили в нём какие-то воспоминания: о детстве, юности, о каких-то дурацких мечтах... А Джеки продолжал:
— Чёрт возьми, мистер Би, деньги — отличная штука, тут не поспоришь. Но вот пахать всю жизнь для того, чтобы они были — не по мне. Да-да, я знаю, все вы думаете обо мне одно и то же: шалопай, разгильдяй, захребетник. Хорошо жить на папашины денежки, не шевеля пальцем! Но вы-то, вы-то, мистер Би! Вы-то отлично знаете, сколько давал мне отец! И знаете то, что я никогда, слышите — ни-ког-да! — не просил у него большего. Мне вполне хватает того, что платят журналы за мои рисунки. Я люблю то, чем занимаюсь. Да, я и деньги люблю, и классную жратву, и в шикарных апартаментах оттянуться. Раз в году. Мне хватает. И я ведь только сейчас это понял, вот фокус! Смешно, дожить до двадцати пяти лет и осознать, что не в деньгах счастье! И кто ещё маразматик, а, мистер Би? Ведь не поверят же, что в здравом уме кто-то может отказаться от такого бабла! Я ведь хорошо помню, как жил мой отец. И братья, и сестра. Чёрт побери, они ведь всегда напоминали мне выставку бонсай! Несчастные, злые люди...
— Джеки, ты и вправду несёшь чушь. Деньги — это свобода...
— Оставьте прописные истины в покое, мистер Би. Я не стану убеждать вас, что вы не правы. Правы, ещё как правы! В том мире, в котором вы живёте, деньги — действительно свобода. Вознесём хвалу деньгам, сейчас стыдно и неприлично не любить их! Они — душа и смысл этого мира. Эх, мистер Би... Оставьте мне мой мир, а себе заберите свой.
Джеки взял сухую, пергаментную руку старика и вложил в неё фарфоровую куколку.
— Это вам. Оставайтесь на вершине вашей пирамиды. Ваша свобода исчисляется цифрами, а моя — количеством дней, когда мне просто хорошо и интересно жить. И знаете, я вам чертовски («черлтовски», раскатывались, рокотали металлические шарики) благодарен! И вам и отцу. Зря я вспылил, конечно. Просто от неожиданности. А сейчас понимаю — всё правильно, всё верно. Видно, отец действительно желал мне добра. Желал счастья, потому что сам был несчастлив, вот какая штука...
Старый Барбюс, сжимая в ладони фарфоровую куколку старого Джона, смотрел на молодого Хантера. И в выцветших глазах его плавала тоска, едкая, словно купорос. Сколько лет он мечтал заполучить эту куколку, потому что верил, что она приносит удачу в делах. Нет, он даже знал это. А сейчас, когда уже нет Джона, его сын, раскрасневшийся, взъерошенный, сидит напротив и, размахивая руками, говорит, говорит, говорит о чём-то таком, что никогда не имело цены для мистера Барбюса. Для «сушёной акулы» Барбюса, для Барбюса — прославленного адвоката, одного из богатейших людей Нью-Йорка, холодного и жестокого дельца.
Но когда-то, давным-давно, когда всех этих Барбюсов не существовало в природе, а был просто весёлый, бешено честолюбивый, полный надежд и веры в своё ослепительное будущее, щенячье-молодой Тони Барбюс, тогда всё, о чём говорил сейчас Джеки, было важным? Или нет? Он уже не помнил.
Почему для них с Джоном все мечты сводились к деньгам? Много, много денег! Ещё больше, ещё! Все деньги мира в руках «акулы» Барбюса и «бульдога» Хантера! Почему они так истово верили, что деньги — то единственно важное, о чём стоит мечтать? И маленькая фарфоровая куколка принесла им удачу, да. Исполнила все мечты. Такие простые, понятные, правильные мечты о сытом брюхе и огромной власти.
А Джеки? Малыш Джеки... Разве он прав сейчас? Разве не деньги «бульдога» Хантера помогли ему стать таким, каков он есть? Хорошо рассуждать о том, что не в деньгах счастье, когда с детства ты обеспечен всем! Джеки не пришлось глотать известковую пыль на стройке, как его отцу, не пришлось обдирать шкуру в кровь, пробиваясь сквозь все препоны жизни и общества к своей цели, как самому Барбюсу.
И внезапно всё окружающее словно перестало существовать. Энтони Барбюсу показалось, что память опрокинула его в вечную реку времени и понесла обратно, к тем дням, когда они только познакомились с Джоном Хантером...
***
— Эй, Тони, ты заснул, что ли? — хрипловатый голос Джона, словно верёвка, выдернул из пучины мыслей. — Хватит мечтать, пора за работу, дружище!
— Слушай, Джонни, а тебе не осточертела эта работа? Сколько можно пахать на того дядю? Давно пора подумать о том, чтобы завести свой бизнес! У меня есть пара-тройка отличных идей, мы станем богатыми и свободными, нужно только немного постараться! Ну же, приятель, послушай меня хоть раз!
— Тони, ты же знаешь, я не против, только где взять начальный капитал? Твои идеи — просто блеск, но деньги! Где взять бабла на их осуществление? — Джон тряхнул тёмной непокорной шевелюрой, и успокоил ладонью крутые волны волос. Впрочем, помогало это ненадолго.
— Да есть идейка, — Тони, прищурившись, смотрел поверх головы друга на солнце, высоко висящее над Гудзоном. — Ты же знаешь Круглого Билла? Он легко ссудит нам требуемую сумму, я наводил справки.
— Да ты ошалел, Тони! — Джон с изумлением смотрел на него. — Ты что, не знаешь, кто такой Круглый Билл?! Да от нас ножки да рожки останутся, свяжись мы с ним! Проглотит, не жуя, и даже не заметит, что там было в глотке! Нет, я жить хочу!
— Не проглотит. У меня есть чем его заинтересовать, и отходные пути уже просчитаны. Ты же знаешь, у меня черепушка варит. Только нужно твоё сверхъестественное везение, без него никак. Иначе я уламывал бы тебя так долго! Хоть ты мне и друг, но останавливаться на полпути к тому, о чём всю жизнь мечтал — нет уж! Так что, давай, расчехляй свою удачу и вперёд! Нас ждут великие дела, парень, этот город жаждет отсыпать нам сокровищ, он захлёбывается в них. Пора подставить карманы и как следует дёрнуть однорукого бандита за рычаг! — Тони оторвался от созерцания светила, зацепившегося за шпиль небочёса, и в упор глянул на Джона. — Ты же рассказывал о своём талисмане, нет? Только не говори, что это были пьяные разговоры. Мы давно работаем вместе, а я наблюдательный сукин сын, верю фактам и могу сопоставлять их и делать выводы. И мой скромный умишко просчитал все варианты. Эта дрянь точно работает. Такого везунчика, как ты, ни разу в жизни не встречал. Или действительно тебе куколка ворожит, или ты сам по себе — талисман. Ну, так и какого чёрта размениваться по пустякам? Стоит завернуть большую игру, Джонни, говорю тебе, стоит! Нам уже по двадцать лет, пора вырываться вперёд в этом гандикапе!
Хантер задумчиво поскрёб в густой шевелюре. Давно, года три назад, во время какой-то невнятной пьянки, он рассказал Тони о том, что было самой главной и драгоценной тайной его жизни. Маленькая фарфоровая куколка, получеловек, полуживотное, найденная в мусоре на стройке. Он тогда был мальчишкой-голодранцем. Мать умерла, об отце Джон не знал ничего. Никаких родственников в окрестностях не наблюдалось, и мальчишку хотели загрести сердобольные дамы-патронессы из какого-то детского приюта. Но Джонни скорее кинулся бы головой в Гудзон, чем согласился есть горько-солёный хлеб общественного призрения, политый жидким сиропом благотворительности. Каким-то чудом избежав цепких лап спасителей заблудших душ, он стал бродяжничать. Нет, милостыню не просил никогда. Он работал. Где мог и как мог. Чего-чего, а работы не гнушался никакой. Но мальчишке, которому едва сравнялось четырнадцать, приходилось нелегко в мире равнодушных и озлобленных вечным стремлением заработать взрослых. Никому не было дела до Джона Хантера, и не проснись он в одно прекрасное утро, ни один человек не заметил бы этого обстоятельства. Но Джонни упорно, с угрюмым остервенением вгрызался в неподатливую жизнь, твёрдо веря в то, что когда-нибудь сорвёт джек-пот.
Тот день, когда он откопал маленькую куколку среди строительного мусора, запомнился ему навсегда. С самого утра день не задался как-то особенно. Начальник лютовал сверх всякой меры, страшно болела спина, негде было ночевать, Рис, напарник, постоянно норовил свалить на мальчишку свои огрехи и, в довершении всего, окончательно развалились единственные башмаки.
Джонни изнемогал от вечной тяжёлой работы, ненужности, невезения, тоски, от общества неприятных и глупо-жестоких людей. С самого утра, поглядывая в сторону Риса, он подумывал о том, как бы ненароком уронить что-нибудь тяжёлое на белобрысого, пучеглазого, вечно ухмыляющегося напарника. Его стоило прибить только за одну омерзительную привычку ковырять в носу, а потом подробно рассматривать "сокровища", извлечённые оттуда. Джона передёргивало каждый раз, когда Рис, насладившись видом козюлек, обтирал их о рукав. Всегда о левый. И подмигивал при этом, страшно довольный собой. «Тьфу, чтоб ты сдох, слизняк!»
С такими нехристианскими мыслями он присел на развал старых кирпичей и стал сосредоточенно подвязывать верёвкой отлетевшую подошву. В этот момент старший заорал:
— Эй ты, сопляк!!! Какого хрена расселся?! Работать, живо!
И сопливый Рис, спеша угодить начальству, с размаху стукнул Джона между лопаток, да так, что тот сунулся носом в штукатурку, грязь и пыль под ногами. Не спеша подняться, скрывая закипевшую ярость, мальчишка на ощупь пытался найти в хламе оружие — ржавую арматуру или ухватистый кусок кирпича, потому что мгновенно созрел для убийства.
Пальцы, зарывшиеся в мусор, нащупали что-то маленькое и странно гладкое. Джонни, скосив глаза, глянул на вещицу и позабыл о своих кровожадных планах. В ладони лежала куколка из фарфора. Совершенно целая, цвета топлёных сливок, расписанная золотым, красным и синим. Крошечное личико было уродливым, но поразительно живым. Куколка словно смотрела ему в глаза и даже слегка подмигивала.
— Ты долго будешь валяться, доходяга! — Рис замахнулся ногой, чтобы пнуть мальчишку под рёбра, но внезапно оскользнулся на трухлявой балке и рухнул навзничь, нелепо взмахнув руками.
Джон молниеносно вскочил, быстро сунув куколку в карман грязных штанов. Рис лежал, не делая попытки подняться, бессмысленно пуча глаза в небо, а из-под его затылка нехотя выползала клейкая струйка крови...
Всё это пронеслось в секунду перед внутренним взором Хантера, и он поднял глаза на Тони, ждущего ответа:
— Я и не говорю, что то были пьяные разговоры. Куколка существует и исполняет желания, как я и говорил. Но только мои желания, понимаешь? Она — мой талисман.
— Да чёрт тебя возьми, Джон Хантер! А что, мои желания как-то разнятся с твоими?! Или ты не хочешь денег и власти? Я тебя прошу помочь в деле, и помощь твоя не будет стоить ни гроша! Просто будь со мной и всё! Мы провернём его, Джон, не сомневайся! Тебе просто нужно захотеть того же, чего хочу я и быть рядом. Вот и всё!
Тони даже горячась сохранял свою вечную мину занюханного аристократа. Откуда и набрался этого, всегда думал Джон, глядя на невозмутимого в любой ситуации приятеля. Сундук, крепко заколоченный дубовый сундук, а не человек. Впрочем, Тони Барбюс был надёжным товарищем, в этом Джон имел возможность убедиться. И стоило согласиться на его предложения, какими бы безумными они не выглядели. Джонни крепко верил в ум Барбюса и свою нерушимую удачу. Пока куколка у него, а Тони рядом «...все горы будут равниной...» как пелось в одной песенке.
— По рукам, Тони, — сказал Джон, крепко сжимая тонкую, но сильную руку друга. Тот ответил таким же железным пожатием и улыбнулся своей странной улыбкой.
— Слушай, у меня от твоей улыбочки мурашки бегут, ей богу! — поёжился Джон. — Ну, вот чисто акула, так и кажется, оскалишься сейчас, а в пасти зубы в три ряда!
— Ничего, дружище, у тебя челюсти тоже не бумажные, если вцепляешься во что-то, то как бульдог, только с головой оторвать можно!
Обменявшись комплиментами, друзья не выдержали и расхохотались во всё горло: так точно подходили эти клички обоим. Но прошло ещё немало времени, пока прозвища «акула» Барбюс и «бульдог» Хантер стали звучать словно титулы, произносимые с почтением и страхом. И с завистью.
Идеи Тони, воплощённые в жизнь с помощью везения Джона и денег Круглого Билла принесли невиданный успех. И после этого оба неразлучных компаньона только набирали обороты в делах. Им удавалось всё.
Джон основал Юниверсал Кэпитал Групп, Тони осуществил свою давнюю мечту — отучился на юриста. После университета легко прошёл через юридическую школу, с потрясающей быстротой и лёгкостью сдал экзамен на вступление в адвокатскую корпорацию — тот самый кошмарный «бар», который трижды заваливал младший Кеннеди. Ему сразу же поступила масса предложений из самых престижных юридических компаний вроде «Эйкен — Гамп», но Тони отказался от всех. Его место было рядом с Хантером.
Никогда он не задумывался о том, что значит для него Джон. Как и сам Джон не задумывался, а что для него значит Тони? Старые приятели, надёжные партнёры в бизнесе. Просто вместе они были гениальным механизмом, не дававшим осечек. Ни одному, ни другому не приходило в голову проверить, а что будет, если они станут работать поврозь? И в глубине души каждый был уверен, что своей удачей и сумасшедшим везением они обязаны маленькой фарфоровой куколке, которую Джон хранил в старой картонной коробочке из-под часов.
Наверное, обоим просто нужно было во что-то верить... Два жёстких, изжёванных жизнью с самого детства, холодных, безжалостных дельца, они всё-таки оставались людьми. И как всем людям им тоже была свойственна вера в чудо. Называлась ли она верой в Бога, в любовь, высшую справедливость или настоящую дружбу.
В Бога они не верили, любви не знали, справедливость была для них абстрактным понятием, а о своих отношениях никогда не думали, как о дружбе. В этом тандеме Тони был мозг, Джон обеспечивал удачу. И всё. Слишком часто им приходилось терпеть обиды и унижения, слишком часто они убеждались в том, что жизнь хаотична, несправедлива и бессмысленна, слишком часто и жестоко их били на том пути, который и называется этим словом — «жизнь». Они закалились, не сломались, но всё человеческое, нежное, чистое, всё, что мешало выжить в этом кромешном аду, словно испарилось из душ. А может быть, просто ушло настолько глубоко, что даже они сами не могли ощутить этого? Нет, ни Тони, ни Джону некогда было рефлексировать и копаться в себе.
Они принимали жизнь такой, какой она была им дана. И истово, словно идолопоклонники, верили в мощь маленькой фарфоровой куколки.
Но однажды всё едва не полетело кувырком. Как говаривал Тони, уже ставший «акулой» Барбюсом, возник внесистемный разрушительный фактор. А точнее, Джон решил жениться. Нет, не по любви. По расчёту, и что было самым забавным, особенно в свете последующих событий, Тони сам организовал этот брак.
Женой Хантера стала Мэл Беркли-Рейнольдс, дочь крупного нефтяного магната, с которым они вели дела. На редкость милая и спокойная девушка, невысокая, стройная, с рыжевато-каштановыми волосами и лёгкой картавостью. Она была молчаливой и только улыбалась своими медовыми глазами, слушая разглагольствования отца, Джона и Барбюса. Самому Джону было уже порядком за тридцать, а Мэл — всего двадцать один. Этот брак не был заключён на небесах, он был заключён в кабинете Дэвида Беркли-Рейнольдса, отца Мэл, скреплён и подтверждён его согласием и согласием Джона. Согласия Мэл не требовалось. Роль Купидона исполнял Энтони Барбюс. Это была чисто деловая сделка.
Ни Тони, ни Джона никогда не интересовало, почему Мэл не воспротивилась воле отца. А если бы и узнали причину, то никогда не поверили, потому что обоим была ведома только одна форма любви — к деньгам.
Но всё их отлично налаженное существование едва не полетело в тартарары именно из-за того, что многоумный Барбюс не учёл любовь в своих чётких планах и уравнениях успеха.
Потому что Мэл любила Джона Хантера. Просто любила, как бывает, не за что-то и не вопреки. Видимо, он был её мужчина. Но довольно скоро Мэл поняла, что на самом деле владеет душой мужа. Неизбывная, испепеляющая, неутолимая страсть к деньгам. Много, очень много денег! Все деньги мира в руках «бульдога» Хантера! А рядом всегда, словно тень, корректный, вылощенный, холодно-учтивый Энтони Барбюс, единственный, к чьему мнению прислушивался Джон, единственный, кому он мог раскрыть душу, точнее то, что осталось от неё на этом сияющем, блистательном и жестоком пути к вершине сумасшедшего успеха.
Деньги были их щитом и мечом, утешением и сладостным покоем, проклятием и вечным посвистом кнута над спинами, деньги были их сутью, как были они сутью мира, в котором существовали «акула» Барбюс и «бульдог» Хантер, давно уже не живые люди, а лишь символы невероятной удачи и сказочного богатства.
В этом мире не было места любви и нежности, потому что давным-давно известно, что для достижения огромного успеха и потрясающего величия нужно не наличие каких-то особых качеств, а, скорее, отсутствие определённых свойств. Например влюбчивости, сентиментальности, излишних, тормозящих реакции знаний, жалости, совестливости. Когда-то Тони, улыбаясь своей странной и страшноватой улыбкой, сказал Джону:
— Ты знаешь, до меня дошло, что все десять заповедей сильно отвлекают от зарабатывания денег!
На что Джон, ткнув его кулаком в плечо, ответил:
— Заповеди придуманы для рабов, унылых, невезучих работяг, чтобы не так горько было тянуть свою лямку. Нам ни к чему задумываться о таких пустяках.
Но Мэл была женщиной и верила в любовь. Верила в то, что когда-нибудь её муж, всемогущий Джон Хантер, поймёт, как она любит и ответит взаимностью. И, конечно же, потерпела поражение. Ничего не могло отвлечь Джона от главной цели в жизни. Рождение детей, сначала Чарльза, потом Пола и Джилл, никак не изменило "бульдога" Хантера. Он был по-прежнему целеустремлённым и жёстким дельцом. И всегда, всегда, всегда рядом был Энтони Барбюс!
Не было ничего удивительного в том, что Мэл возненавидела адвоката всеми силами души. Женщинам свойственно искать причины неудач в любви не в себе и не в том, кого они любят. Барбюс был идеальной кандидатурой на роль виновного.
Как Мэл проведала о том, что значит куколка для мужа, никто не знал. Скорее всего подслушивала и подглядывала, доведённая до отчаяния равнодушием и отстранённостью Джона. На тот момент она была беременна четвёртым ребёнком. К количеству детей Джон относился так же спокойно, как и к самой Мэл. Она так и не смогла понять, что муж был просто неспособен радоваться детскому лепету, как компьютер не способен радоваться цветочкам на заставке. Дети существовали, и это было нормально. Сколько их, для Джона не имело значения, он был в состоянии прокормить всех.
Осознание того, что у него, когда-то мальчишки без роду, без племени, гонимого и презираемого, теперь есть настоящая семья, давало, конечно, слабое удовлетворение, но... Но слишком много сил ушло на то, чтобы мальчишка стал титаном и смог попрать всех обидчиков и раз и навсегда возвести преграду между собой и миром. Джон не желал близости ни с кем. Обычно это приносило только боль. И в стене, которой он огородил себя, не было дверей.
Только одно слабое место было в защите Джона — фарфоровая куколка. Её-то Мэл и решила использовать, чтобы хоть как-то проникнуть за стену, возведённую мужем.
Хантер обнаружил пропажу куколки и сразу вызвал Барбюса. Тони приехал молниеносно, взбежал по лестнице, и войдя в кабинет словно наткнулся на холодный, испытующий взгляд тёмных глаз компаньона:
— Тони, ты взял её? — вопрос прозвучал, как утверждение.
— Джон, я не собираюсь оправдываться и объясняться, потому что ты и сам знаешь: я её не брал, — как всегда, спокойно и невозмутимо ответил Барбюс. — С чего ты решил обвинить меня?
— Оставь, Тони, мы не первый год знакомы! Ты всегда мечтал завладеть куколкой, даже не отрицай! Только то, что она — мой талисман, останавливало тебя! Ты прекрасно знаешь, что талисман можно получить в дар, или случайно найти, как я. Или унаследовать. Красть его бессмысленно.
— Всё верно. И если ты сейчас слышишь, что говоришь, то должен понимать — я не брал куколку. Какой мне прок от талисмана, который потеряет свою силу, попав мне в руки не тем путём? Остынь, Джон, давай мыслить логически. Ты прекрасно знаешь, что я не брал куколку. Думай, кто мог взять её в твоём доме. Прислуга?
— Исключено. Никто не знает код сейфа, кроме меня.
— Сейф не вскрыт? Ты доставал её вообще оттуда? Когда в последний раз?
— Нет, сейф не вскрыт, иначе я сразу бы вызвал полицию, — Джон устало потёр покрасневшие глаза, потом с силой провёл ладонями по лицу, словно стирая усталость и морок. — Извини, Тони, что сразу наехал на тебя. Знаю, что ты не брал её. Но кто?! Только мы знаем о том, что она значит.
— Погоди, Джонни... А ведь недавно ты при мне открывал сейф, и в кабинете была Мэл... Она ещё спросила, что за коробочка, и ты показал ей куколку, рассказав эту сказку о том, что она шестнадцатого века, мол, и досталась тебе в наследство... так-так...
Аналитический аппарат Тони заработал помимо его воли, как бывало всегда. Джон с надеждой смотрел на друга, потому что верил безгранично в Тони Барбюса, в его нечеловеческий ум, в его способность решить любую задачу. Джон верил в Тони так же, как верил в куколку.
А Барбюс размышлял. Мэл, конечно же, Мэл! Он давно знал, как ненавидит его жена друга, как винит в холодности мужа, но это его не трогало. Тони Барбюса вообще не трогало то, что испытывали к нему женщины. Нет, он был нормальным мужчиной. Просто в его жизненных уравнениях женщины занимали слишком ничтожное место, чтобы стоило придавать их присутствию или отсутствию, а тем более их эмоциям хоть какое-то значение. Женщины были приятным дополнением к успеху, как хорошее вино или дорогие сигары, не более. Они стоили недорого и вполне оправдывали потраченные на них деньги.
Но вот жена Джона... Она хотела большего, всегда хотела большего. Не то чтобы Барбюс думал, что она не стоит этого. Но он знал, что сам Джон относится к жене ровно, никогда не обижает, она ни в чём не нуждается, так же, как и дети. И считал, что друг даёт Мэл всё, чего та заслуживает. Жена одного из богатейших людей Нью-Йорка, мать троих детей, четвёртый на подходе, весь мир к её услугам! Какого чёрта?! Чего ещё не хватало этой женщине?! И внезапно Барбюс с раздражением осознал, чего ей не хватало — самого Джона. Эти идиотские буколические мечты о слиянии душ, рае в шалаше! Мэл тоскует не о любви и свободе, это всего лишь сытая блажь богатой девчонки, в жизни своей не видевшей шалаша и уверенной, что любовь — это то, о чём так сладко поёт Синатра!
И она решила отомстить, несомненно. Куколка... Что же Мэл узнала? Когда они говорили о своём талисмане, когда она могла услышать что-либо?
— Джон, — обратился Тони к другу, напряжённо застывшему в кресле, — нужно поговорить с Мэл. Куколка у неё, я уверен. Последний раз мы говорили с тобой о ней, когда ты рассуждал, кому из детей стоит оставить её в наследство. Помнишь? Тогда Мэл и подслушала наш разговор и решила утащить куколку, чтобы... не знаю, честно сказать, для чего! Женщины, кто их поймёт? Может быть, хотела привлечь твоё внимание? Может быть, отомстить.
— Отомстить?! Мне?! Тони, да что за бред! Чего ей не хватает? За что она может мне мстить?!
«За то, что ты не умеешь любить. Ничего и никого, кроме денег и чёртовой фарфоровой уродины. Так же, как и я...» — хотел ответить Барбюс, но промолчал. Эти слова ничего не значили и ничего не могли изменить.
Дальше всё происходило, как в дурном кино. Дома Мэл не оказалось. У прислуги удалось выяснить, что миссис Хантер взяла машину и, не воспользовавшись услугами шофёра, уехала в неизвестном направлении. Джон позвонил Дэвиду, отцу Мэл, но там её не было. Пришлось поднять на ноги всю охрану, чтобы разыскать беглянку. Мэл обнаружили в Честере, в больнице. У неё начались схватки прямо в дороге, в машине, полицейские привезли женщину в ближайший роддом, где и появился на свет Джеки.
Джон с Барбюсом примчались в больницу, но Мэл была без сознания. Родильная горячка, большая потеря крови — врачи ничего не смогли сделать, несмотря на все миллионы Хантера. Джон сидел у кровати умирающей, мучительно пытаясь понять, что же ею всё-таки двигало, и одновременно борясь с желанием как следует встряхнуть жену, чтобы привести в сознание и потребовать вернуть куколку. Всё это Тони, неподвижно стоящий в углу палаты, с лёгкостью читал на лице друга.
Мэл пришла в сознание незадолго до смерти. Взглянув в глаза Джона, она увидела в них облегчение и вопрос. Проклятый вопрос, который был кинжалом, поворачиваемый в ране: «Где она?!»
Мэл отвела глаза от ненавистного и любимого лица и увидела в углу палаты неизменного Барбюса. Задохнувшись на мгновение от нахлынувшего разочарования и боли, она снова взглянула на мужа:
— Теперь у тебя остался только твой проклятый Барбюс. А ваш талисман... — она судорожно закашлялась, пытаясь засмеяться. Сухие, потрескавшиеся губы, в лихорадочно блестящие глазах — ненависть, презрение и странная жалость. — Попробуй, отыщи его... Попробуй, Джон... Ты ведь всегда был счастливчиком... всем на зависть... только ты нищий... нищий духом. Никто тебе не нужен, и ты... никому не нужен... даже своему Барбюсу ты теперь не будешь нужен... без этой твоей куколки!
Она отчаянно выгибалась на постели, пытаясь вдохнуть в последний раз, влажные волосы слиплись на лбу, медовые глаза потемнели и ввалились, обведённые горячечными кругами. Такой она и осталась в памяти Джона. Навсегда.
Он попросил Тони распорядиться насчёт тела и новорожденного сына и уехал с непонятной тоской в душе.
Мэл ошиблась. Барбюс оставался рядом, несмотря на то, что дела пошли вкось и вкривь. Фирма терпела колоссальные убытки, Джон боролся изо всех сил, стараясь сохранить своё состояние. Они сражались вместе, как когда-то в молодости сражались за место под солнцем, под злым и беспощадным солнцем успеха. Так продолжалось почти год. А по истечении этого года Джилл, которой исполнилось шестнадцать, пришла к отцу:
— Пап, посмотри, что я нашла.
Джон взглянул и оцепенел: на узкой девичьей ладони, протянутой к нему, лежала маленькая фарфоровая куколка, переливаясь красным, синим и золотым.
— Ты... Где ты её взяла?..
— В маминой старой шкатулке. Я решила, ну... мне было интересно, что она там хранила. Оказалось, всякие письма, стихи, она писала стихи, ещё когда была девочкой, ты знал? И вот там, на самом дне, завёрнутая в листок бумаги и нашлась... Но это же та самая семейная куколка, да? Которая шестнадцатого века, я помню, мистер Би что-то такое говорил...
Но отец перебил её:
— Какого чёрта, Джилли, ты вылитая мать, вечно подслушиваешь под дверьми! Вечно суёшь нос туда, куда тебя не просят! Отдай! — Он схватил куколку с ладони девушки. — Ступай и не смей больше лезть не в своё дело!
Радость от обретения талисмана была столь сильной, что Джон не обратил внимания на то, как налились слезами глаза дочери. Джилл выбежала из кабинета, но отец даже не заметил этого. Он смотрел на свой чудом вернувшийся талисман и понимал только одно — теперь всё снова будет хорошо!
Только спустя время он задумался о том, почему Мэл не выбросила куколку, не разбила её, а так и оставила в шкатулке? И даже не забрала с собой, убегая из дому! На что она надеялась в своём безумии? Чего боялась? О чём мечтала? На эти вопросы не было ответа.
И выходит, что куколка так никуда и не исчезала! Она всё время была в доме, рядом с ним. Но тогда отчего всё пошло кувырком? Джон решительно отогнал от себя мысли о том, что вовсе не куколка была причиной его везения. Он не хотел отказываться от своей веры. Быть может, это вообще было единственным, во что ещё верил старый «бульдог» Хантер...
Главным оставалось то, что куколка снова в его руках. Он позвонил Барбюсу и услышал вздох облегчения с той стороны провода:
— Ты действительно везучий чёрт, Джонни. Не зря я когда-то поставил на тебя!
— Да, Тони, ты всегда ставил на правильную лошадь, — усмехнулся в ответ Хантер.
Положив трубку, он посидел несколько минут, сжимая в руке гладкую фарфоровую фигурку. Затем, вынув из сейфа старую коробочку из-под часов, бережно уложил туда талисман, вернул коробочку на место и захлопнул тяжёлую дверцу.
Всё вернулось на круги своя. Всё опять стало так, как того хотели Барбюс и Хантер. Шло время. Дети выросли и вошли в семейный бизнес. Джон воспринимал это как само собой разумеющийся порядок вещей. Юниверсал Кэпитал Групп было его самым главным и самым любимым детищем. Алтарём великого и презренного Храма Денег, святая святых этого волшебного капища. Огромные деньги, которыми владели, играли, жили «бульдог» Хантер и «акула» Барбюс излучали титаническую энергию и создавали фантастическую атмосферу злого азарта, надежды, алчного восторга, вечного смертельного флирта с Судьбой. Джона радовало, что и Чарльз, и Пол, и Джилли чувствовали и понимали всё величие игры и охотно включились в неё, став отличными служащими и служителями.
И только один Джеки, младший сын, рождённый обезумевшей от тоски и отчаяния женщиной, выбивался их стройных рядов армии старого Хантера.
С удивлением и непонятным страхом Джон ловил себя на том, что узнает в мальчишке себя. Но не сегодняшнего «бульдога» Хантера. И даже не Хантера — молодого, целеустремлённого, цепкого, бешено-удачливого, нацеленного на победу любой ценой. А почти забытого, худощавого мальчишку с копной густых, круто вьющихся тёмных волос, в рваных башмаках, перебивающегося случайными заработками, ещё не вкусившего сладости и яда большого Успеха.
Джеки походил на отца до оторопи, словно был его зеркальным отражением. И только картавость, звонкий рокот металлических шариков, напоминали Мэл. Как и задумчивый, затаённо-улыбающийся взгляд глаз цвета прозрачного горного мёда. Мэл всё-таки завладела Джоном: он видел в сыне соединение двух разных начал, которые и создавали буйный, непредсказуемый, притягательный характер Джеки.
Барбюс тоже пристально наблюдал за младшим сыном Хантера. И тоже видел Джона — такого, каким тот мог бы стать, сложись его судьба иначе. И всё чаще и чаще задумывался, слушая Джеки, вглядываясь в него, силясь понять, чего хочет этот парень, и хочет ли он на самом деле того, о чём говорит и мечтает.
Странные мысли возникали в голове у старого адвоката. Как бы сложились их жизни, его и Джона, не будь фарфоровой куколки, не встреть они друг друга? Мысли были странными для Энтони Барбюса оттого, что были праздными. Никогда прежде он не задавался такими вопросами. Если бы, да кабы! Эти гадания были не для него и не для Джона. Всегда и везде, при любых обстоятельствах, они предпочитали действовать, а размышления носили стратегический характер.
А потом Джон умер. Внезапно. Умер его единственный друг и всё, что осталось у старого Тони, — это воспоминания. И теперь у него есть куколка, но с внезапной ясностью и горечью старый адвокат понял: единственно ценное, что было у него в жизни — это дружба Джона. А семья Хантера была и его семьёй...
***
— Эй, мистер Би! Вы здесь? — голос Джеки вернул Барбюса в настоящее.
Старый адвокат глядел на младшего Хантера, но видел Джона. Молодого, напружиненного, готового к прыжку, с вечно сжатыми челюстями и острым прищуром тёмных глаз. Джона, который верил только в себя и в фарфоровую куколку. И в него, Тони Барбюса, своего единственного друга... И поэтому главное сейчас — Джеки. Друг не просил, чтобы старый товарищ позаботился о сыне, но Барбюсу и не нужны были слова. Слишком многое связывало их — вся жизнь.
Энтони Барбюс знал, как помочь парню. Хотя он так бесконечно устал: одинокая «сушёная акула», стальной, несгибаемый боец, вечный, мудрый, старый, очень старый Барбюс.
Адвокат разжал ладонь и взглянул на их с Джоном талисман. Куколка смотрела ему прямо в глаза, словно одна понимала его. И одобряла.
Пора было уходить. Проститься с Джеки и уйти из его жизни. Навсегда.
«Главная беда в том, что мечты сбываются. А удача иногда похожа на болотный огонёк, который заводит в трясину бесконечных и нелепых желаний...» — так думал мистер Барбюс, спускаясь в лифте, усаживаясь в шикарную машину, проезжая по знакомым улицам, мимо Гудзона, подъезжая к своему особняку, поднимаясь в кабинет и вынимая из сейфа револьвер...
***
... по завещанию мистера Барбюса всё его движимое и недвижимое имущество переходило в собственность Джексона Эверетта Хантера.
Джеки отказался от наследства.
Фарфоровая же куколка покоится на дне Гудзона, терпеливо ожидая очередного владельца, чтобы исполнить все его мечты...
Ставрополье. Ногайские степи.