Сегодня в меню кабачка "Лоскутный коврик" :
Ответ на вопрос читателя - мастер-класс по горшкам. Конечно же, никакой это не класс, потому что никакой я не мастер. Просто расскажу подробнее, как ваяла самоделки. Вопрос был под вчерашней статьёй. Фотографии разных кашпо - тоже. Стихотворение. Размышление человека, который понял одну нехитрую, но важную штуку. Главное во взаимодействии людей - слушать и слышать.
Рассказ. Ещё один, победивший на конкурсе литературном. Это было командное состязание, где в каждой команде - два прозаика и два поэта. От каждого требовалось по одному произведению.
Свой написала, он выиграл и я законно курила бамбук, болея за товарищей. Но в последний момент один из них, как раз прозаик-братушка, слился. Не брат ты мне, ну и дальше по классике.
Как ответственному человеку, терпеть не могущему кого-либо подводить, пришлось мне сочинять в цейтноте второй рассказ. Первым был тот, который вам уже показывала - "Репетузы".
Иначе команда наша сошла бы с дистанции. Короче, мы победили с большим отрывом, ребята. Приятно вспомнить, потому что соперники были сильнейшие.
Выбирайте, что кому по душе.
Кашпо из подручных материалов
Можно подробности про горшки, краска была белая акриловая, а горшки потом цвета терракоты, просим мастер-класс.
Изначально горшки были терракотовые, но цвет пластиковый, как понимаете, меня не устраивал. Хотелось чего-то более натурального, глина там, шамот, камень.
Потому, покрыв горшки белой акриловой краской в два слоя (не обезжиривала ничем, просто до скрипа вымыла с фейри), дала хорошенько просохнуть и занялась декорированием и тонировкой.
На клей ПВА крепила: обрезки кружев, рис, листья папоротника, высохший до состояния сена алиссум, мятую туалетную бумагу, фрагменты гофры из-под яиц.
Очень густо мазала клеем горшок в тех местах, где предполагался декор. Налепляла, прижимала крепко, и поверх еще раз проходилась кистью с клеем.
То есть всё им было буквально пропитано. Сушила сутки.
Затем снова покрывала слоем краски, белой, тщательно. Опять сушила сутки.
Тонировала бежевым колером - универсальный Ecoterra №4. Взятым в хозяйственном магазине. Сухой губкой для мытья посуды, лёгкими движениями втирала в поверхность окрашенного в белый цвет горшка. Стараясь, чтобы покрытие было не сплошным.
Так как краска бралась густая, не разведённая, наносилась кистью, поверхность кашпо получалась неровной, с эффектом штукатурки или глины, чего и добивалась. Тонировка подчеркивала шероховатости и возникала иллюзия натурального материала.
Потом проходила поверх всех слоёв ещё более лёгкими мазками бронзовой или золотой декоративной эмали. Там, сям, буквально штрихи. Тоже губкой.
И завершающий этап - лакирование. Лак брала так называемый "яхтный", на алкидно-уретановой основе. Он хорошо устойчив к сырости, перепадам температур и быстро сохнет. Матовый. Два слоя с разбегом в пару часов.
Вот и вся премудрость.
Да будет цирк
Двое вели беседу, каждый рассказывал о себе:
– Я перечитывал Хемингуэя и «Кошкину колыбель».
– Я побывал у моря, там здорово – чайки, причал…
В протянутые ладони Господь опускает печаль,
бросает на плечи рванину остывших, унылых снов.
За каждой молитвой корысть и надежда, нет веры
и редко – любовь.
Двое вели беседу, каждый был слеп и глух:
– Я ненавижу привязчивых кошек, сыр гауда, в вене иглу.
– Я подрядился дворником, буду мести бульвар…
В господних часах снова треснула колба, он засучил рукава,
упавший песок разровнял и сделал
арену – да будет цирк. Клоуны спаяны в плотную очередь,
каждому нужен парик.
И яркие краски на постере.
Двое вели беседу, каждый рассказывал о себе.
Их слушал и слышал лишь мимопробежий,
голодный облезлый кобель.
Зелёная дверь
Переезд равен одному ремонту и войне. Воистину так.
Карен, пыльный, вспотевший и злой, освобождал антресоль от старого хлама, который нужно было рассортировать и что-то выбросить, что-то взять с собой в новую квартиру, а значит, и в новую жизнь, против чего лично он был категорически против. Однако Кира, жена, в данном случае была непримирима: «Тебе бы все выкинуть и забыть!»
Это было правдой. Хирург Карен Григорьевич Царукянц придерживался в жизни принципа «вырезать и выкинуть». Не был сентиментальным и не любил всякие-разные артефакты из прошлого, типа засушенных цветов меж страниц когда-то любимой книги, записок из сопливой юности, в каждой строчке которых просвечивали безвозвратно утерянные чувства, да и сама способность эти чувства испытывать.
Жизнь – это сегодня, любил он повторять. Только сегодня, без всяких там «вчера», «а когда-то…», «помнишь, было время…» и так далее. Помнил он все, на память не жаловался, но смаковать и перебирать бесконечно милые страницы прошлого почитал излишним и вредным. Как тепло для больного при «остром животе».
Зачем провоцировать гнойный процесс? Прошлое на то и прошлое, чтобы, дав жизнь настоящему, словно картофельный клубень – кусту, разложиться и исчезнуть, удобрив землю для будущего. Впрочем, о будущем он тоже не любил ни рассуждать, ни мечтать. По сути своей уважаемый, востребованный и самодостаточный врач центральной больницы №8 города N был в самом прямом смысле пунктуальным человеком.
Но желаниями жены пренебрегать не стоило и потому Карену Григорьевичу пришлось в этот воскресный замечательно теплый и солнечный для октября день взрывать пласты пыли и залежи старых тетрадей, квитанций, фотографий, журналов, остатков обоев и прочего, прочего, прочего старья в попытках отделить зерна от плевел, то бишь нужное от ненужного.
Кира умчалась с дочерью на каток, и он был один в квартире. Карен любил одиночество, предпочитая проводить его за чтением и питьем зеленого чая, который в семье употреблял только он.
Но нынешнее воскресенье шло коту под хвост. Умостившись на деревянной стремянке, практически под потолком, высоко и опасно (квартира, принадлежавшая еще бабушке Карена, известному профессору, доктору наук, Лидии Сергеевне Челядиновой, имела четырехметровые потолки и узкие стрельчатые окна. Здесь родилась, выросла и прожила жизнь мама Карена, тут родился и прожил до сорока лет он сам, сюда привел молодую жену, и здесь же родилась его обожаемая дочь Аврора) доктор выгребал хлам с антресолей, едва взглядывая на попадавшиеся под руку вещи. Погрузившись в себя, он обдумывал завтрашний день, планируя свою работу поминутно, как привык делать всегда. Мама учила его этому, а мама всегда была права. Мама…
— Родной, ты сделал домашние задания? – мамин голос, всегда негромкий и успокаивающий, с затаенной смешинкой, был самым дорогим и самым больным воспоминанием Карена. Намертво задавленным и запрещенным, как и вообще все воспоминания. Мама была, а потом её не стало. Не стало целого мира, теплого и надежного. Навсегда.
Вынув очередную коробку с бумагами, Карен машинально открыл её и увидел, что это его тетради и дневники школьных лет. Не отдавая себе отчета в том, что им движет, доктор принялся перебирать старые, посеревшие от времени тетради, надписанные еще полудетским, но уже достаточно твердым почерком: Тетрадь по литературе и русскому языку ученика 7 «А» класса Царукянц Карена. Тетрадь по алгебре ученика 7 «А» класса…
Их было много, мама сохраняла все, что касалось её любимого единственного сына.
Карен отделил от кипы тетрадей одну, для сочинений и открыл её, с тоскливым недоумением ощущая, как тоненько скулит сердце.
Сочинение «Моя любимая улица»
У меня нет любимой улицы (писал давно забытый, упрямый черноволосый мальчишка с непокорным и забавным хохолком на макушке), потому что я еще нигде не был в своей жизни. Когда-нибудь я обязательно объеду весь свет, побываю во всех больших и маленьких городах на нашей планете и тогда точно смогу выбрать свою любимую улицу. Ведь для того, чтобы она была любимой, на ней со мною должно произойти что-то необыкновенное и чудесное. Например, встреча с привидением графа Монте Кристо. Или с Гарун аль Рашидом. А больше всего мне хотелось бы встретить капитана Блада или Джона Сильвера. Так что моя любимая улица еще ждет меня. И я обязательно её найду…
Переезд равен войне. Мегатонная бомба памяти сердца взрывается глухо и безжалостно, выворачивая геологические пласты прошлого, вроде бы навсегда ушедшего под землю. Не нужно, не нужно ничего вспоминать! Это все равно, что разрывать могилы близких и любимых. И свою собственную, ведь идя по жизни мы неизбежно теряем не только тех, кто дорог, но и себя самого. Такого, каким был в десять, четырнадцать, двадцать лет…
Мама ушла рано. Как раз тогда, когда Карену исполнилось двадцать. Несчастный случай, нелепая, но легкая, мгновенная смерть. Он вспомнил этот знобящий сквозняк, которым выдуло тепло и нежность изнутри и тела, и души при известии о маминой смерти. Анестезия, спасительная тогда и безнадежно-привычная, как хроническая болезнь на всю оставшуюся жизнь. Потом были похороны, приезд отца, виновато-растерянного, чужого, много-много лет чужого, не знающего, куда девать крупные красивые руки музыканта и глаза, того же горчично-каштанового цвета, что и у сына.
Никто не был виноват. И все чувствовали себя виноватыми, как могут только живые перед мёртвыми, которым уже не нужно и неинтересно ничего.
Карен потер грязной рукой высокий бледный лоб, оставляя на нем темные полосы пыли. Голова болела, давило в висках, воспоминания навалились, как летняя, душная гроза.
Он не сдержал своего главного обещания, данного маме. Как-то раз, после очередного задушевного разговора за чашкой её любимого зеленого чая с жасмином, мама спросила:
— Сынок, ты действительно хочешь быть врачом?
— Конечно. — Ответил он тогда уверенно, не задумываясь. — Бабушка была прекрасным врачом, ты – тоже, мам, отличный доктор. И я буду как вы.
Мама внимательно вглядывалась в своего большого мальчика. Очень большого, статного, почти двухметрового, с вольным и пластичным разворотом плеч настоящего спортсмена, мужчины и путешественника, очень взрослого и наивного мальчика. Медлила, обдумывая что-то важное и неизбежное, вопрос, который приходится задавать всем родителям.
— Карен… А может, не стоит быть, как мы? Может, стоит быть просто счастливым? Мне кажется, тебе больше подошла бы другая профессия. У тебя способности к музыке, как и у отца…
Но сын не дал ей закончить:
— Мама. На эту тему мы уже все проговорили. Я не хочу быть музыкантом. И точка.
— Ты не хочешь быть похожим на отца.
— Не хочу. И говорить о нем не хочу.— Карен упрямо сдвинул густые брови, и так почти сходящиеся на переносице и налил себе и матери еще чаю, давая понять, что разговор окончен.
Мама вздохнула, помолчала и вдруг заговорила о недавно прочитанной книге. Она всегда легко и непринужденно меняла тему, не давая собеседнику увязать в неприятных размышлениях и переживаниях.
— Ты знаешь, сынок, перечитывала Уэллса, рассказы. Какой мрачный и трагический гений все же. И какой великолепный психолог. Ты прочел его «Зеленую дверь», как я советовала?
Карен с удовольствием дал втянуть себя в литературную дискуссию, доказывая маме, что Уэллс вовсе не так гениален, как ей кажется, а его рассказы вообще не идут ни в какое сравнение с его же романом «Человек-невидимка», например, и вечер прошел как обычно. С мамой всегда было легко и н е н а п р я ж н о. А поздно ночью, желая ему спокойной ночи, как всегда, она внезапно попросила:
— Сынок, обещай мне, что будешь счастлив. — И поцеловала в переносицу. Он, смеясь, обещал.
А на следующий день все окончилось.
И не раз потом Карен брался за любимого мамой Уэллса, но так и не смог прочесть. Он не сумел бы объяснить никому – отчего.
Доктор Царукянц медленно, держа в руке старую школьную тетрадь, спустился со стремянки и прошел в библиотеку. Достал томик Уэллса и, присев на диван, открыл его на странице с памятным рассказом.
Кира приехала поздно, открыла дверь и, войдя в квартиру, остановилась в недоумении: все вещи, уже собранные и приготовленные к переезду в новый дом, купленный с помощью её родителей, после долгих истерик и уговоров мужа: «Ты что, не понимаешь, что ребенку лучше жить на земле?! В саду гулять, а не слоняться по квартире! Ну и что, что это бабушкина квартира? Теперь молиться на неё всю жизнь? Ты совсем не думаешь ни обо мне, ни о дочери!» — вернулись на свои места.
Сам Карен сидел в кресле в библиотеке и курил, задумчиво глядя в окно на бурное, палево-сизое небо, на несущиеся наперегонки тучи, жадно глотающие недавнюю прозрачную, хрупкую осеннюю голубизну. Где-то там, высоко, была зачата, стремительно выношена и готовилась родиться оглушительная гроза.
— Ты что сделал? — Кира, с трепещущими ноздрями и сощуренными глазами, готовая к немедленному, сладостному скандалу, но еще сдержанно и нарочито тихо обратилась к мужу: — Почему вещи распакованы?
Карен отвел взгляд от игр за стеклом и посмотрел на жену в упор, внимательно, длинно и спокойно. Не говоря ни слова. Потом поднялся и, обойдя Киру, как шкаф, ушел на кухню, где принялся заваривать любимый чай, еле слышно насвистывая несложный мотивчик.
И отчего-то Кира не решилась пойти за ним и начать разговор. А просто села на диван и заплакала. Беззвучно и безнадежно.
Карен пил чай и смотрел в старую тетрадку на упрямые, ровные строчки прирожденного отличника, уверенного в своем неотъемлемом праве на счастье и мечты, и думал о том, что любимая улица все еще ждет его. Не может не ждать. Как Зеленая дверь. Ждет и обязательно при встрече узнает во взрослом, рано поседевшем, разочарованном и замкнутом мужчине того мальчика, мечтавшего объехать весь свет.
Ставрополье. Ногайские степи.