Жила-была семья: Надежда с Олегом и его мама, Вера Павловна. Жили, как говорится, душа в душу, если душой считать помойное ведро, в которое все плюют.
Терпела Надежда терпела, а потом взяла маленькую дочку Стасю за руку, собрала вещи, и ушла, потому что дальше терпеть сил не было. Быть не человеком, а мишенью в тире не хотелось.
Ушла, значит, Надежда и сразу подала на развод, на алименты.
Ну, Олег, как узнал, устроил настоящий цирк, а не разговор. Прибежал к ней на съемную квартиру, глаза выпученные, руки трясутся, стоит на лестничной клетке, кричит на всю площадку, видимо, чтобы соседи скинулись ему на успокоительное.
— Ты куда лезешь? Что творишь? Ты хоть понимаешь, Надька, раскрасавица моя, что ты т из себя представляешь на рынке брачных услуг? Да ты разведенка с прицепом будешь. Кому ты такая нужна? Да тебя теперь любой мужик стороной обходить будет.
Надежда молчит, слушает с интересом, что еще почти бывший муж выдаст.
А он не унимается. Кричит дальше, что она его лучшие годы оттянула, что характер у нее — хуже наждачной бумаги, и вообще, раз она такая самостоятельная, пусть теперь и крутится, как белка в колесе, но без него, без Олега. Иск пусть по алиментам отзывает.
Потом подоспела Вера Павловна, свекровь. Эта пришла не одна, а с чувством глубокого морального превосходства. Встала в дверях, сложила губы бантиком, но бантик этот был такой, что им можно было консервные банки открывать.
— Оставь ее, Олежек, ишь ты, гордая какая, с характером. Мы теперь, Наденька, за тобой понаблюдаем, как ты там, с прицепом-то своим, с дитем то есть, будешь выплывать. Ты же не мать, а так, присутствие при ребенке.
Надежда и тут промолчала, только в руке у нее чугунная сковородка оказалась, пустая. Стоит она, смотрит на Олега с его маманей, да помахивает сковородочкой. Но рассказ у нас, к счастью, не уголовный, вовремя ушли Олег с мамой, с опаской поглядывая на прищурившуюся Наденьку. И началась у них новая жизнь: не семейная, а какая-то — производственно-постовая, в смысле, посты стал Олег с маманей про Надю в соцсетях всяких строчить.
Вера Павловна, женщина в возрасте, но пальцы у нее, надо сказать, шустрые, как у наборщицы в типографии. Открыла она свой аккаунт в соцсетях, и пошла писать.
Да не просто писать, а с душой, с огоньком. Надо же про невестку всем гадости рассказать, а то ушла, еще и алименты требует.
И понеслось.
Надя сидит дома, Стасю кормит кашей, так как живот у нее от молока да всяких хлопьев и подушечек болит, которыми добрый папа с бабушкой накормили. Тут телефон как пиликнул. Смотрит, а там пост:
«Смотрю на эту особу, а она еще матерью себя называет. Сама, поди, по мужикам шастает ночами, а дите брошенное сидит. Ни стыда, ни совести у молодых нынче».
Надя кашу убрала, думает: ну, мало ли, показалось. Но на следующий день новая картина маслом:
«Вы только гляньте, какая мать! Ребенок у нее вечно голодный, щеки впалые, кашу убогую без сгущенки и варенья дает, а сама наряжается, косметикой штукатурится как женщина с пониженной социальной ответственностью. Денег, видите ли, ей все мало, на алименты подала, за чужой счет жить хочет».
Тут надо сказать, что Стася у Надежды была девочка достаточно стройная, правильно питающаяся, на гимнастику ходила, очень перспективная девочка, тренер хвалил. Только вот нельзя ей было много из еды, и не из-за тренера, а живот болел потом.
Но Вере Павловне это было, как говорится, до фонаря, ей не правда нужна была, а процесс. Она в комментариях к своим же постам сама себе отвечала, сама себя жалела, сама на Надежду незнакомых бабок натравливала.
«Да, — пишут ей какие-то тети из соседнего подъезда, — это не женщина, это позор. С прицепом таким кто ж ее возьмет, правильно Олег ей сказал».
Надежда, конечно, терпеливая, но не до такой же степени. Когда она прочитала пост, где свекровь на полном серьезе написала, что Надя, оказывается, «ходит по рукам, а ребенка сдала в круглосуточный приют, чтобы не мешал», тут у Надежда покачала головой:
- Совсем берега потеряли, клевету всякую пишут.
Надежда, женщина простая, но грамотная, сходила к одному юристу, тот посмотрел на распечатки экрана, почесал в затылке и говорит:
— Так, Надежда Петровна, перспектива взыскать компенсацию морального вреда вполне есть.
- Деньги - это хорошо, но главное, чтобы эта Вера Павловна с Олежеком поняли, что нельзя безнаказанно поливать всяким неприятным.
И пошла она в суд.
Олег, когда узнал, что Надежда подала иск о защите чести, достоинства и компенсации морального вреда, сначала засмеялся. Потом, когда в суд с мамой сходил, перестал смеяться, как-то сник.
Вера Павловна на заседании сначала бодро так заявила:
— Да я ничего такого не писала, я про любовь писала, про духовность. А она, между прочим, действительно с ребенком ушла. Какой же это прицеп? Ребенок — это счастье!
Судья, пожилой мужчина с усталыми глазами, поверх очков на нее посмотрел и говорит:
— Вера Павловна, вы, когда писали про «прицеп», про «мужиков» и про то, что истица ребенка в приют сдала, вы тоже про счастье писали? У нас тут все распечатано: с датами, временем и вашими ай-пи адресами.
Вера Павловна так и села. Олег рядом с ней заерзал, начал было говорить, что это, мол, мама старая, нервная, это она сгоряча, а вообще Надежда сама виновата, потому что она ушла, теперь разведенка с прицепом.
Судья надел очки, посмотрел на Олега, потом на бумаги, потом снял очки и говорит:
— Гражданин Олег, свои термины оставьте при себе. Тут вопрос о том, что ваша мать распространяла заведомо ложные сведения, порочащие честь и достоинство вашей бывшей супруги. А фраза про прицеп, знаете ли, не в семейном кодексе прописана, а в исковом заявлении. И стоит она, судя по всему, немало. Да еще, установлено, что писали вы совместно.
- Ну да, я диктовал, мама писала.
И суд, подумав, постановил: взыскать с Веры Павловны и Олега, солидарно, в пользу Надежды компенсацию морального вреда в размере 150 тысяч рублей.
Тут Вера Павловна, надо отдать ей должное, проявила чудеса актерского мастерства. Она схватилась за сердце, заохала и прошептала:
— За что же это, господи? За какие такие слова? Я ж от души, я ж хотела как лучше…
Обжаловали Олег с мамой, не хотелось им платить. Им гадости писать хотелось, а отвечать за это нет. Но все жалобы остались без удовлетворения. Выплатили они эти деньги Надежде, и наступила тишина. Не та тишина, когда все хорошо, а та, когда противник затаился, но кусать боится, потому что за укус, оказывается, прейскурант имеется.
Олег с матерью урок усвоили, но своеобразно. Писать гадости про Надежду в открытую они перестали, но и оставить ребенка в покое, конечно, не могли. Потому что, по их логике, если уж не получилось Надежду задавить, надо теперь Стасю к себе перетянуть, чтоб, значит, девочка жизнь портила мамане.
И началась, братцы, вторая серия этого балагана. Только теперь с фокусом на маленького человека.
Стася, девочка умная, гимнастикой занималась, учебой, так что время у нее, как у взрослого человека, по минутам было расписано. Но тут, откуда ни возьмись, появляются Олег с Верой Павловной, требуют свиданий, по суду установили, и не отказать. И появляются они не с пустыми руками, а с подарками: игрушки, гаджеты, да все приговаривают: «это, Стасенька, тебе за хорошую учебу, а маме, между прочим, знать необязательно».
То вместе являются и ведут девочку в парк аттракционов, где катают и кормят всяким запрещенным.
И главное, смотрят на Надежду этак с прищуром: мол, что, взяла? Мы не хуже твоего умеем детей баловать. А Стася, видя такое внимание, конечно, радовалась. Она ж ребенок, ей невдомек, что каждое мороженое, по сути, взятка.
А Надежда жила спокойно, Стасе объясняла, что можно есть, а что нет, та понимала, и даже отказывалась от лакомств, чем обижала папу и бабушку. А однажды Стася проговорилась, ребенок же, что у мамы есть дядя Руслан, и они поженились.
А когда услышал, как Олег обзывает Надю женщиной с прицепом, только посмеялся:
— Хорошая девочка, спокойная, гимнастикой занимается, учится хорошо. Это не прицеп, Надя, это бонус.
Тут Надежда чуть не заплакала, но сдержалась. Руслан оказался мужик надежный. Со Стасей они нашли общий язык моментально. И Стася, которая от родного отца слышала только про «прицеп», прониклась. Стала звать его по имени, потом — «дядя Руслан», доверять свои детские тайны.
А Олег с Верой Павловной, видя, что Стася не перебегает на их сторону, несмотря на подарки, стали злиться, особенно, когда узнали, что Надька замуж вышла.
Вот тут, дорогие товарищи, начался такой когнитивный диссонанс, что я даже не знаю, как описать. Олег, который орал «ты никому не нужна с прицепом!», узнав, что Надежда нужна, пришел в состояние, близкое к аффекту. Он ходил по своей квартире и кричал матери:
— Как это — замуж? Кто ее взял? Она же с ребенком. Как она посмела?
Вера Павловна, сидя на кухне, поддакивала и нервно теребила салфетку:
— Это ненадолго, Олежек. Кому нужна тетка с чужим ребенком? Я вот с тобой никому не была нужна. Погоди, он ее через год бросит, она тогда приползет к нам жалеться, еще каяться будет, что ушла.
Но месяц прошел, другой, Надька живет вполне счастливо. Мало того — Стася приходит к Олегу на положенные встречи (по закону ведь надо) и проговорилась.
— А мы с мамой и дядей Русланом в выходные за город ездили, там домик не совсем готовый. Дядя Руслан говорит, что мы его достраиваем. У нас там веранда будет большая, и комнатка моя отдельная. мы будем там и зимой жить. И еще у дяди Руслана квартира в Питере есть, около метро. Мы туда ездили, смотрели, как там обои клеили.
Олег слушает, и лицо у него становится такое, будто он лимон проглотил, а следом за лимоном ершик для посуды. Вера Павловна, сидя в соседней комнате, тоже слышит, и у нее начинается нервное подергивание века.
И пошли у них разговоры.
Вера Павловна Стасе говорит:
— Стасенька, а ты присмотрись к этому дяде Руслану, чужой же мужик. Мало ли что он хочет? Вдруг он жулик.
Стася, девочка умная, посмотрела на бабушку и спрашивает:
— А если он жулик, зачем мама за него замуж вышла? Она уже замуж за папу выходил, значит, и папа жулик?
Вера Павловна тут прикусила язык, но ненадолго.
А Олег решил пойти другим путем. Он встретил Стасю после гимнастики, отозвал в сторону и говорит этаким доверительным шепотом:
— Слушай, дочь. Ты маме скажи: пусть требует, чтоб он на нее всё переписал. А не перепишет — значит, не любит. Поняла?
Стася почесала нос, подумала и говорит:
— Папа, а ты на маму ничего не переписывал. У тебя даже стиральная машина была мамина, ей дарили, а ты ее себе оставил, нам не отдал. Значит, ты маму не любил?
Тут Олег, надо сказать, покраснел, как вареный рак, потому что стиральная машина - это был больной для него вопрос.