- Анна, послушай меня внимательно. Я говорю тебе это не потому, что мне легко. Я говорю это потому, что уважаю тебя.
Дмитрий стоял у окна её квартиры, и за его спиной мигали огни ночной Москвы, как будто город специально выставил иллюминацию по случаю конца её жизни. Он был красив, как всегда, этот человек. Пиджак от «Торнелли», туфли ручной работы, волосы уложены с той небрежной тщательностью, которая стоит больших денег и ещё больших усилий. Анна смотрела на него и думала, что никогда раньше не замечала, как он держит руки, когда говорит неприятное. Сложенными. Перед собой. Как на совещании.
- Я тебя слушаю, - сказала она. Голос у неё был ровным, потому что она ещё не понимала.
- Между нами всё. Я принял это решение взвешенно, без горячки. Мы с тобой были хороши, пока... пока всё шло так, как шло. Но теперь ситуация изменилась, и я не могу делать вид, что ничего не произошло.
Анна почувствовала, как что-то сдвигается у неё в грудной клетке. Не резко. Медленно, как сползает земля на склоне после долгого дождя.
- Ты расторгаешь помолвку, - сказала она. Не спросила. Произнесла вслух, чтобы слова стали настоящими.
- Я расторгаю помолвку, - подтвердил он и чуть опустил голову, словно принимал соболезнования. - Пойми правильно. Ты больше не та принцесса, на которой я собирался жениться. Твой отец арестован. Счета заморожены. Имя Вересовых теперь склоняют во всех новостях. Я строю свою репутацию двадцать лет, и я не могу себе позволить...
- Не надо, - перебила она.
- Что?
- Не надо объяснять про репутацию. Я поняла.
Она встала. Сделала это медленно и прямо, потому что колени всё-таки чуть дрожали, а показывать это было невозможно. Подошла к столу, взяла бокал с недопитым вином, поставила его обратно. Не захотела.
- Кольцо оставь себе, - сказала Дмитрий. - Я не буду требовать.
Анна посмотрела на руку. Бриллиант в полтора карата, оправа из белого золота, марка «Сольвейн», коллекция прошлого сезона. Она помнила, как он надевал его, как они фотографировались в ресторане, как подруга Катя прислала сообщение с пятью восклицательными знаками.
Она сняла кольцо. Положила его на стол между ними.
- Хорошего вечера, Дима.
Он ушёл. Дверь закрылась тихо, почти деликатно, и Анна долго стояла посреди гостиной, в которой ещё вчера было всё правильно: кремовые диваны от «Арт Мезона», картина с подписью художника, которого она не помнила, ваза с живыми пионами, которые меняла домработница Зоя каждую среду. Всё было правильно. Всё было её жизнью.
Телефон завибрировал. Снова журналисты. Она видела это по незнакомому номеру, по тому, как он звонил настойчиво, не отступая. Уже три дня они звонили. С тех пор, как отца увезли в наручниках прямо из офиса, в четверг, в половину двенадцатого дня, журналисты не давали покоя ни ей, ни адвокатам, ни соседям по подъезду.
Анна выключила телефон.
Села на пол, прямо на паркет, прислонилась спиной к дивану. И вот тогда, только тогда, позволила себе закрыть глаза.
Ей было двадцать восемь лет. Она была дочерью Сергея Петровича Вересова, владельца нескольких торговых комплексов и двух логистических компаний. Она окончила престижный экономический факультет, стажировалась во Флоренции, говорила по-английски без акцента и по-итальянски с небольшим. Она носила кашемировые пальто марки «Бенна», делала маникюр каждые десять дней и никогда в жизни не чистила картошку сама, потому что в доме всегда была Зоя.
И теперь Зоя не придёт в среду, потому что платить ей нечем. И пионов не будет. И Дмитрия нет. И отец сидит в следственном изоляторе по обвинению, которое адвокат называет «сфабрикованным», но лицо у адвоката при этом такое, что верить ему не хочется.
Анна открыла глаза. Посмотрела на кольцо на столе.
Потом встала, подошла к шкафу и начала думать, что брать.
***
Соседка с третьего этажа, Тамара Ивановна, видела, как Анна выносила чемодан в четыре утра. Потом рассказывала всем в подъезде, что вид у девочки был «как у человека, который уходит на войну». Она ошибалась. Вид у Анны был как у человека, который уходит неизвестно куда, потому что оставаться здесь больше нельзя.
Кредиторы отца уже начали звонить ей напрямую. Не угрожали, нет, люди вполне приличные, деловой тон, но смысл был прозрачен. Квартира куплена на деньги отца. Машина оформлена на его компанию. Юрист по телефону, которому она дозвонилась вчера вечером, сказал осторожно, что «ситуация может развиваться по-разному» и что «желательно иметь запасной вариант». Запасного варианта не было.
Был один телефонный номер. Она нашла его в старой записной книжке отца, которую взяла из ящика стола в его кабинете, пока кабинет ещё был её отца.
Михаил Громов. Дата записана три года назад. Ферма «Раздольное», Тверская область.
Она помнила это имя. Когда-то, лет пять или шесть назад, этот человек бывал у них дома. Высокий, загорелый, с руками, которые не вписывались в интерьер гостиной Вересовых. Он и отец о чём-то договаривались, потом что-то пошло не так, потом они помирились. Или почти помирились. Анна не вникала. Она тогда была занята стажировкой и собственными делами.
В пять утра она набрала номер, не слишком рассчитывая, что кто-то возьмёт трубку.
- Громов, слушаю, - ответили после второго гудка. Голос был хриплый, но не сонный. Как будто человек уже не спал.
- Это Анна Вересова. Дочь Сергея Петровича. Простите, что так рано.
Пауза.
- Знаю, кто ты. Что случилось?
Она объяснила коротко. Отец арестован. Счета заморожены. Ей нужно где-то быть, пока всё не прояснится. Адвокат говорит, что разбирательство затянется минимум на несколько месяцев. Она понимает, что просьба странная. Она заплатит, как только появится возможность.
Пауза была длиннее.
- Работать умеешь? - спросил Громов наконец.
Анна на секунду растерялась.
- Я... я могу научиться.
- Это не ответ на мой вопрос. Ты умеешь работать руками? Физически?
- Нет, - призналась она. - Не умею.
- Понятно. Значит, будешь учиться. Приезжай. Жильё дам, стол дам. Просто так ничего не делается, сама понимаешь.
- Понимаю.
- Автобус из Твери идёт до Малинок в двенадцать сорок. Я встречу на остановке. И не бери много вещей.
Он повесил трубку. Анна посмотрела на открытый чемодан. В него уже лежали два кашемировых свитера, три пары туфель, набор косметики «Мезон де Лю», плед из мягкой шерсти, который она купила в Милане два года назад. Она постояла немного. Потом вытащила всё это обратно и собрала другой чемодан.
***
Автобус до Малинок шёл два с половиной часа. Сначала было шоссе, потом свернули на дорогу поуже, потом ещё уже. Анна сидела у окна и смотрела, как Москва растворяется, уступая место сначала пригородным посёлкам с одинаковыми заборами, потом полям, потом лесам, которые надвигались на дорогу с обеих сторон. Апрель в этом году был холодный. Берёзы стояли ещё голые, с набухшими, но не распустившимися почками. Земля вдоль обочины была тёмная, сырая, с кое-где не растаявшими пятнами снега в тени деревьев.
Она была единственным пассажиром, который вышел на остановке в Малинках. Остановка представляла собой покосившийся деревянный навес с облупившейся синей краской. Под навесом стояла скамейка с одной отломанной планкой. На скамейке сидел мужчина в брезентовой куртке, и Анна узнала его не сразу, только когда он встал.
Михаил Громов был примерно таким же, каким она его помнила, только, пожалуй, крупнее. Лет сорок, может, чуть больше. Широкие плечи, тёмные волосы с первой сединой на висках, лицо загорелое, обветренное, с резкими чертами. Смотрел он на неё без улыбки, без приветливости, но и без враждебности. Так смотрят, когда оценивают: справится или нет.
- Вересова, - сказал он. Не спросил.
- Анна, - сказала она. - Можно просто Анна.
- Михаил. - Он взял у неё чемодан, не спрашивая. - Пойдём, машина здесь.
Машина оказалась старым УАЗом с брезентовым верхом, у которого на пассажирской двери была вмятина и отсутствовала ручка снаружи. Михаил открыл дверь изнутри, перегнувшись через сиденье. Анна залезла, стараясь не зацепить пальто за облезшую обивку.
Ехали молча минут двадцать. Дорога стала совсем узкой, между полей. Анна смотрела на эти поля и пыталась понять, что она здесь делает и правильно ли это вообще. Правильность уже три дня была понятием относительным.
- Как долго у тебя это займёт? - спросил Михаил.
- Адвокат говорит, что минимум три месяца до первого слушания.
- Три месяца, - повторил он без интонации. - Хорошо.
- Это долго?
- Это нормально. Фермы не бывает мало работников. Объясню, что делать. Справишься, значит, останешься. Не справишься...
- Справлюсь, - перебила она. Сказала это с той уверенностью, которая ещё ничем не была подкреплена, но звучала убедительно. Привычка.
Он покосился на неё.
- Посмотрим.
Ферма «Раздольное» появилась за поворотом неожиданно. Сначала был запах. Анна не успела понять, что это, как УАЗ въехал в широкие ворота, и стало видно. Длинный скотный двор. Несколько строений, обшитых досками, крашенных в разное время разными красками. Загоны. Навозная куча за строением, которое, судя по всему, было конюшней. Грязь. Настоящая деревенская грязь, рыхлая и тёмная, такая, что сапоги уходят по щиколотку.
Анна была в белых кроссовках марки «Лунатта».
- Я же сказал, не бери лишнего, - произнёс Михаил, глядя на её ноги. - А ещё лучше надень сразу то, что не жалко.
- У меня с собой нет... такого.
- Найдём.
Нашли. В небольшой пристройке к главному дому висели разные вещи: старые куртки, штаны, резиновые сапоги нескольких размеров. Михаил выдал ей сапоги сорок первого размера, при том что у неё был тридцать восьмой, и телогрейку, которая явно была пошита для человека значительно крупнее.
- Это... необходимо прямо сейчас? - спросила Анна, держа телогрейку двумя пальцами.
- Это необходимо всегда, пока ты здесь. Покажу сначала, где жить будешь, потом введу в курс дела.
Жильё располагалось в небольшом деревянном домике в дальнем углу двора. Две комнаты, печь, которую топили дровами, умывальник с холодной водой, туалет на улице. Анна стояла посреди меньшей из двух комнат, которую ей отвели, и смотрела на деревянную кровать с матрасом в клетчатую наволочку, на занавески с выцветшим цветочным узором, на стол у окна с треснувшей столешницей. За окном было видно загон, в котором бродила пара лошадей.
- Душ? - спросила она.
- В бане. По субботам.
- По субботам?
- Можно и в другие дни, если нагреть. Воду греешь сама.
Она кивнула. Потому что что ещё скажешь.
- Работу начнём с утра, - сказал Михаил от двери. - Подъём в шесть. В половину седьмого завтрак, в семь выход. У нас здесь ещё двое работников, Прохор и Васька, но они на дальних полях. Поначалу я тебя сам введу. Вопросы?
- Что мне нужно делать?
- Всё. - Он произнёс это просто, без нажима, что было почти хуже, чем с нажимом. - Здесь нет специализации. Есть что нужно сделать, и его делают. Завтра объясню подробно.
Он ушёл. Анна поставила чемодан на пол, села на кровать, которая скрипнула. Провела рукой по одеялу. Шерстяное, грубое, не стиранное слишком давно.
Она достала телефон. Один процент заряда. Нашла провод, воткнула в розетку, легла поверх одеяла в пальто. Закрыла глаза.
Через стену доносился запах свежего навоза и сена. Совсем рядом, за окном, одна из лошадей фыркнула.
Анна Вересова, двадцать восемь лет, выпускница престижного экономического факультета, бывшая невеста Дмитрия Соколова, прежде никогда не ночевавшая дальше, чем в четырёхзвёздочном отеле, заснула в телогрейке поверх чужого одеяла в апрельскую ночь под фырканье лошадей.
***
В шесть утра она проснулась от стука в дверь.
- Подъём, - голос Михаила, без интонаций.
Анна встала. Тело было чужим, сдавленным, непослушным после сна на твёрдом матрасе. Умылась холодной водой. Посмотрела в маленькое зеркало над умывальником. Лицо было бледным, под глазами тени. Без привычного ночного крема «Перлин» кожа казалась незащищённой, голой.
Она оделась в то, что взяла с собой из практичного: джинсы, толстый свитер. Натянула телогрейку и резиновые сапоги сорок первого размера. В них её ноги болтались, как в вёдрах.
За завтраком в большой кухне главного дома было молчаливо. Михаил ел кашу, читал что-то в телефоне. Анна тоже ела кашу, гречневую, без масла, и пила чай из большой кружки без блюдца. Чай был крепким, почти горьким.
- Начнём с лошадей, - сказал Михаил, не отрываясь от телефона. - У нас пятнадцать голов. Утром чистка денников, кормление, водопой. Покажу, где что.
Денник, как Анна быстро выяснила, это стойло для лошади. Чистка денника означала выгребание навоза. Инструмент назывался вилами.
Она стояла перед первым денником с вилами в руках и смотрела на содержимое пола.
- Проблема? - спросил Михаил сзади.
- Нет, - сказала она. И начала.
Это было... плохо. Запах, тяжесть, неловкость движений, ощущение полной беспомощности, когда не знаешь, как правильно держать инструмент и всё делается не так. Через двадцать минут у неё болели руки. Через сорок болела спина. Через час она вышла из первого денника, сделала шаг и едва не упала, потому что в сапогах сорок первого размера нога скользила.
- Медленно, - констатировал Михаил, наблюдавший, как она справляется.
- Я делаю первый раз в жизни, - сказала она. Голос был ровный. Она следила за этим.
- Знаю. К следующей неделе будешь делать в два раза быстрее. - Он взял у неё вилы, показал, как правильно держать, как ставить ноги. - Вот так. Понятно?
- Понятно.
- Повтори.
Она повторила. Лучше не стало, но немного правильнее.
- Ещё четырнадцать денников, - сказал Михаил. - Давай.
К полудню она закончила. Руки тряслись. Спина болела так, что казалось, её там и не было никогда, этой спины, только боль. Анна стояла у колодца, умывалась, и вода была холодной, как обещание чего-то настоящего.
- Обед, - позвал Михаил. - Потом кормление.
- Кормление уже было.
- Это было утреннее. Есть ещё вечернее. И до вечернего надо проверить воду в поилках, почистить инструмент и посмотреть у Звёздочки правое переднее копыто. Она прихрамывает со вчера.
Анна посмотрела на него.
- Значит, это каждый день? - спросила она.
- Каждый день, - подтвердил он. Спокойно, как говорят о погоде.
Обедали снова в тишине. Суп, хлеб, кусок мяса. Михаил ел быстро, встал, вышел. Анна доела суп, отодвинула тарелку. За окном был двор, за двором было поле, за полем был лес. Никакого горизонта с огнями. Никаких машин. Только дятел где-то в лесу, ритмичный и упрямый.
Она достала телефон. Сигнала почти не было. Один чёрточка вместо трёх. Написала адвокату, что добралась, что ждёт новостей. Написала бывшей однокурснице Кате, с которой дружила ближе всего, что уехала ненадолго из города. Катя ответила через час и двадцать минут: «Всё хорошо? Где ты?» Анна написала: «Всё нормально. Отдыхаю». Поставила телефон в карман.
Это было, пожалуй, первой ложью за последние дни. Всё остальное было слишком честным.
***
Первая неделя была такой, что Анна вечерами падала в кровать, даже не сняв носков, и засыпала немедленно, без привычного полуночного скроллинга в телефоне, без длинных мыслей перед сном. Просто закрывала глаза и проваливалась.
Работа была разной. Лошади. Куры, которых надо было кормить, собирать яйца и чистить курятник. Огород, пока ещё не засеянный, но требовавший вскопки. Починка забора. Переноска мешков с кормом, каждый по тридцать килограммов, и Михаил поначалу брал у неё один мешок и переносил сам, не говоря ничего, просто делая это, а она сначала хотела возразить, потом передумала.
На третий день она поранила руку о гвоздь в заборе. Не серьёзно, поверхностная царапина, но кровь шла. Михаил нашёл в кладовке аптечку, обработал перекисью. Руки у него были твёрдые и при этом осторожные, и Анна подумала на секунду, что это странное сочетание.
- Спасибо, - сказала она.
- Перчатки надевай, - ответил он. - Они вон там висят.
Перчатки были рабочими, плотными, совершенно не похожими на тонкие кожаные, которые Анна носила зимой в Москве. Она взяла их.
На четвёртый день она разбила тарелку, когда мыла посуду. Михаил вошёл на звук, посмотрел на осколки.
- Сколько у тебя осталось целых тарелок, если ты их так будешь бить? - спросил он.
- Это первая, - сказала она с достоинством.
- Тогда ладно. - И ушёл.
На пятый день она, собирая яйца, услышала сзади резкий звук. Обернулась. Один из петухов налетел на неё, хлопая крыльями. Анна отступила, споткнулась о ведро и упала прямо в грязь. Сидела на земле, чувствуя, как холод проникает через джинсы, смотрела на петуха, который победно расхаживал перед ней.
Михаил видел это из окна. Когда она вошла в кухню, отряхиваясь, он сказал без улыбки, но с каким-то лёгким изменением в голосе:
- Рыжего петуха зовут Барон. Он с характером. Не поворачивайся к нему спиной.
- Могли бы предупредить раньше, - сказала Анна.
- Мог. Но тогда бы ты сразу поняла, что к чему, и не интересно.
Она посмотрела на него.
- Вы находите это смешным?
- Немного, - признал он и отвернулся к плите. - Обедать будешь?
Это был первый раз, когда она поняла, что он всё-таки человек. Не просто механизм раздачи заданий.
***
Прошли две недели. Анна уже не падала от усталости немедленно. Засыпала всё равно быстро, но теперь успевала сначала немного полежать и подумать.
Думала она разное. Об отце, конечно. Адвокат раз в неделю присылал короткие сообщения: «Дело изучается», «Ожидаем ответа прокуратуры», «Предварительное слушание перенесено на конец мая». Отца она не видела. Передачи принимали, он был жив и, насколько можно было понять из слов адвоката, держался. Но как держится человек, привыкший быть хозяином всего вокруг, в четырёх стенах, и что это делает с ним, Анна не знала.
Думала о Дмитрии. Без горечи, что её саму удивляло. Скорее с тем холодным, ясным чувством, когда смотришь на что-то и понимаешь, что оно было красивым, но ненастоящим. Как витрина, за которой нет комнаты.
Думала о себе.
Это было самое непривычное занятие, потому что раньше думать о себе было незачем. Она знала, кто она такая. Дочь Вересова, невеста Соколова, выпускница такого-то факультета, клиент такого-то салона красоты. Набор определений, каждое из которых было внешним. Теперь эти определения исчезли одно за другим, и под ними оказалось что-то, с чем она была незнакома.
Женщина, которая умеет чистить денник. Женщина, которую петух сбил с ног. Женщина, у которой заживают мозоли на ладонях.
Это было неожиданно. И почему-то не так плохо, как должно было быть.
Михаил оказался другим, чем она думала в первые дни. Он не был добрым в привычном смысле слова. Он не хвалил и не утешал. Он просто работал сам и ожидал, что другие делают то же самое. Но когда что-то шло не так, он объяснял. Один раз, ясно, без раздражения. Если нужно было повторить, объяснял снова, с той же спокойной точностью. И Анна привыкала. Её тело привыкало к нагрузке, руки привыкали к инструментам, нос привык к запахам, которые в первый день казались невыносимыми.
- Как ты попал в фермерство? - спросила она однажды за ужином. Уже на третьей неделе, когда молчание перестало быть таким плотным.
Он поднял голову.
- Это важно для работы?
- Нет. Просто интересно.
Помолчал. Налил себе чай.
- Был инженером. В Москве. Потом надоело.
- Надоело?
- Надоело делать то, что не видишь. Проекты, бумаги, согласования. Здесь я вижу, что сделал. Вот поле. Вот лошадь. Вот урожай или нет урожая.
- И не скучаешь по городу?
Он подумал.
- По стоматологу скучаю, - сказал он серьёзно. - Здесь до нормальной клиники ехать два часа.
Анна засмеялась. Неожиданно для себя самой, искренне, коротко.
Михаил посмотрел на неё.
- Ты умеешь смеяться, - сказал он. Без иронии, просто констатация.
- Умею, - согласилась она. - Просто в последнее время не было особого повода.
- Понятно.
Они помолчали.
- Ты знал моего отца хорошо? - спросила Анна.
- Работали вместе года три. Он хотел вложиться в хозяйство, я искал партнёра. Потом у него другие приоритеты появились, разошлись. Без обид.
- Он хороший человек.
- Я знаю. - Михаил встал, поставил кружку. - Иди спать. Завтра с утра будем делать прививки молодняку. Это долго.
Она встала. В дверях остановилась.
- Михаил. Спасибо, что взял.
Он не ответил сразу. Потом сказал:
- Сергей Петрович однажды помог мне, когда я не ждал. Я не забываю такое.
Анна вышла в апрельскую ночь, которая уже чуть потеплела, и небо было полно звёзд, каких в Москве никогда не видно из-за городского света. Она подняла голову и стояла так минуту или две, и это было странно приятно, эта холодная яркость над головой.
***
Май пришёл и принёс тепло. Земля оттаяла по-настоящему, запахла прелью и будущим ростом. Анна уже знала по именам всех пятнадцать лошадей. Белую кобылу с чёрными чулками звали Метелица, и она была самой спокойной. Рыжего жеребца, который косился на людей настороженно, звали Граф. Тёмно-гнедая молодая кобыла с белой звёздочкой на лбу звалась Ночкой, и она была беременна.
- Когда у неё срок? - спросила Анна однажды, когда поила её.
- Недели через три, - ответил Михаил. - Может, раньше.
- Это будет... сложно?
- По-разному бывает. У неё первый раз. Посмотрим.
Анна стала приходить к Ночке чаще, чем требовалось по обязанностям. Что-то в этой лошади, в её тяжёлом животе, в том, как она прядала ушами и смотрела большими тёмными глазами, вызывало в ней что-то похожее на нежность. Или на тревогу. Или на то и другое сразу.
- Ты привязываешься к ней, - сказал Михаил, заметив это. - Это хорошо. Только не жди, что она запомнит тебя как друга. Она не кошка.
- Знаю, - сказала Анна. - Это неважно.
- Что важно тогда?
Она подумала.
- Не знаю. Просто хочется быть рядом.
Он промолчал. Но не с тем молчанием, которым отстраняются, а с тем, каким принимают ответ.
К концу мая Анна уже носила мешки сама, оба, оба по тридцать килограммов, один за другим. Руки стали другими. Она это замечала, когда мыла их вечером: ладони огрубели, на месте мозолей образовалась плотная кожа. Пальцы привыкли к перчаткам, и без перчаток чувствовали себя голее, чем прежде.
Как-то раз она поймала себя на том, что сидит на крыльце после ужина и просто смотрит, как закат красит небо над полем. Не читает телефон. Не думает о завтрашних делах. Просто смотрит.
Это было странно и хорошо.
В те дни она впервые написала отцу письмо. Настоящее, на бумаге, потому что телефон в изоляторе ему был недоступен, а письма передавали через адвоката.
«Папа, я устраиваюсь. Работаю на ферме у Громова, помнишь его? Здесь хорошо. Я думаю о тебе. Держись».
Написала это и долго смотрела на листок. Потом добавила:
«Я многого не понимала раньше. Не знаю, как это объяснить. Но что-то меняется. Я чувствую это физически, в руках и в спине, и ещё где-то внутри, где прежде было занято чем-то другим. Дождись меня. Мы поговорим».
Запечатала конверт и отдала адвокату, когда тот позвонил очередной раз.
***
Однажды вечером, в середине мая, Михаил пришёл к ней в домик. Не вошёл, постучал, остался у двери.
- К тебе завтра приедет человек, - сказал он. - Журналист из областной газеты. Я не приглашал. Он сам нашёл, через кого-то. Спрашивает, будешь ли говорить.
Анна стояла с книгой в руке. Книга была из небольшой полки в кухне, старая, со сломанным корешком. «Тихая пристань», какой-то советский роман, она читала его по вечерам, потому что делать было нечего, а потом оказалось, что интересно.
- Не буду, - сказала она.
- Я так и думал. Скажу ему.
- Подождите. - Она помолчала. - Как он нашёл?
- Не знаю. Деревня небольшая. Тамара из продуктового лавку держит, видела тебя. Могла и рассказать, не со зла.
- Понятно. - Анна помолчала ещё. - Это значит, что скоро о моём местонахождении узнают и другие?
- Возможно. Если хочешь, могу сказать Тамаре, чтобы помолчала.
- Не надо. Это её право, говорить или нет. Я же не прошу её держать мои секреты.
Михаил посмотрел на неё с тем выражением, которое она уже научилась разбирать. Не одобрение, скорее - признание. Как когда видишь, что что-то сделано правильно, и не считаешь нужным говорить об этом вслух.
- Я поговорю с Тамарой всё равно, - сказал он. - Не о секретах. Просто объясню ситуацию.
- Спасибо.
- Иди спать. Завтра прогулка молодняка, рано встанем.
Он ушёл. Анна постояла у окна, глядя, как его фигура исчезает в темноте двора. Потом открыла книгу там, где закладка, и читала ещё час, пока не начали слипаться глаза.
***
Этой ночью Ночка начала жеребиться раньше срока.
Михаил разбудил Анну в половину второго. Постучал резко, без церемоний.
- Вставай. Ночка рожает. Что-то не так.
Анна встала немедленно, без той секунды ориентации, которая раньше всегда нужна была. Оделась в темноте. Вышла.
В конюшне горел свет. Ночка стояла в деннике, беспокойная, прядала ушами, переступала ногами. Бока у неё ходили тяжело. Михаил был уже там, смотрел на неё с той собранной серьёзностью, с которой смотрят на что-то, требующее немедленного решения.
- Жеребёнок идёт неправильно, - сказал он тихо. - Нужно помочь. Ветеринар из района приедет не раньше чем через час.
- Что мне делать? - спросила Анна.
- Держи её голову. Говори с ней. Она тебя знает, это поможет.
Анна вошла в денник, встала рядом с Ночкой, взяла её морду в ладони. Кобыла дрожала, крупной, видимой дрожью, и глаза у неё были широкими.
- Тихо, - сказала Анна. - Тихо. Я здесь. Всё хорошо.
Это была неправда, и Ночка, наверное, знала это. Но что-то в голосе подействовало. Лошадь чуть успокоилась, продолжая дрожать, но тише.
Михаил работал. Анна не смотрела туда, куда не стоило смотреть, она смотрела на лошадиные глаза и говорила что-то, слова были бессмысленные по большей части, просто поток тихого звука, и это помогало держаться обеим. Ей и Ночке.
Прошло минут сорок. Анна уже не чувствовала рук, потому что держала лошадиную морду всё это время, и колени у неё болели от позы. За это время она не сказала «хватит», не попросила замену, не отступила ни на шаг.
А потом раздался звук, который она запомнит, наверное, надолго. Первый тихий вздох нового живого существа.
Михаил распрямился. На полу денника лежал жеребёнок, тёмно-коричневый, мокрый, с непропорционально длинными ногами. Живой. Слабо шевелящий этими самыми длинными ногами, пытаясь понять, что делать с таким количеством конечностей.
Анна смотрела на него и чувствовала что-то настолько острое, что не сразу нашла ему название. Потом нашла. Это было радостью. Не той, которую испытываешь от покупки хорошей вещи или от удачно проведённой встречи. Другой. Той, от которой перехватывает горло.
- Живой, - сказала она. Глупо, потому что это и так было видно.
- Живой, - подтвердил Михаил. Голос у него тоже был чуть другим.
Ночка обернулась, потянулась носом к жеребёнку. Начала его облизывать, и это было таким обыкновенным материнским движением, что Анна почувствовала, как у неё щиплет глаза. Она не заплакала. Просто постояла ещё немного, смотря на это, потом вышла из денника.
Встала у стены конюшни. Прислонилась затылком к шероховатым доскам.
Михаил вышел следом через минуту. Встал рядом. Они молчали и слышали из денника тихие звуки, которые Ночка издавала, занятая жеребёнком.
- Как его назовём? - спросила Анна наконец.
- Ты рожала с ним этой ночью. Твоё право.
Она подумала.
- Рассвет, - сказала она. - Потому что уже светло.
За дощатой стеной конюшни и правда светало. Майское небо было серым с розовым, и первые птицы уже начинали.
- Рассвет, - согласился Михаил.
Они ещё немного постояли так, плечом к плечу у стены конюшни, в рассветных сумерках, пахнущих сеном и свежестью.
***
После той ночи что-то изменилось. Не резко, не как переключатель, а как постепенно прибывающий свет.
Анна замечала это в мелочах. В том, что по утрам теперь не нужно было заставлять себя встать. В том, что ноги сами несли её к Ночке каждое утро проверить, как там Рассвет. В том, что разговоры с Михаилом за ужином становились длиннее, и не потому что говорить было обязательно, а потому что хотелось.
Он рассказывал ей о хозяйстве, о планах на следующий год, о том, как сложно было первые два года, когда ни денег, ни опыта, и приходилось учиться на ошибках, которые стоили дорого. Она слушала. Спрашивала. Ей было интересно, и это тоже было новым, это умение интересоваться тем, что не имеет отношения к собственной жизни напрямую.
- Ты не думал бросить? - спросила она однажды. - В первые тяжёлые годы?
- Думал, - сказал он честно. - Раза три.
- И что останавливало?
Он помолчал.
- Лошади. Некому было передать.
Анна засмеялась.
- Это звучит как хорошая причина.
- Лучше других. - Он улыбнулся. Редко он улыбался, но когда это происходило, лицо у него становилось другим, моложе, что ли, или проще. - У тебя что останавливало? Когда было тяжело.
Она подумала серьёзно.
- Не знаю. Может быть, то, что некуда было идти. А теперь думаю... нет. Не в этом дело. Останавливало то, что... если уйти, то это уже всё. А пока не ушла, есть возможность, что что-то получится.
- Упрямство, - резюмировал он.
- Наверное, да.
- Это хорошее качество для фермерства.
Июнь принёс длинные дни и много работы. Сенокос, прополка, починка оградки вдоль дальнего поля. Прохор и Васька, двое работников, которых Анна поначалу почти не видела, теперь пересекались с ней чаще. Прохор был немногословным пожилым мужчиной, умевшим починить всё что угодно. Васька был совсем молодым, лет двадцати, и смотрел на Анну с тем смущённым восхищением, которое её поначалу немного смешило, а потом она привыкла и перестала замечать.
Телефон теперь нужен был меньше. Адвокат писал раз в неделю. Катя иногда. Другие подруги писали реже, потом совсем пересали. Анна не была обижена на это. Она понимала, как это работает, она и сама, наверное, вела бы себя так же с кем-то другим, пока сама не оказалась по ту сторону.
Однажды пришло письмо от отца. Первое за всё это время, написанное от руки, корявым почерком человека, не привыкшего писать от руки.
«Аня, рад, что ты устроилась. Знаю, где ты и у кого, адвокат сказал. Громов надёжный человек. Слушайся его. Работай. Не жди меня. Живи. Я хочу, чтобы ты жила, а не ждала. Прости, если было что-то не так. Отец».
Она прочитала это письмо три раза. Потом сложила и положила в карман. Носила его там несколько дней, и иногда прикасалась к нему пальцами, и это было немного похоже на то, как в детстве прикасаешься к камню, принесённому с моря, просто чтобы убедиться, что он настоящий.
«Прости, если было что-то не так».
Она думала об этих словах. Что значило «не так»? Что он давал ей всё, кроме настоящего? Что она выросла в коконе, который казался миром, но миром не был? Что она не умела чистить денник и не знала, как рождается жеребёнок, и считала себя состоявшимся человеком?
Или он имел в виду что-то другое. Что-то своё.
Она так и не ответила на этот вопрос. Но написала ему снова: «Я не сержусь. Живу. Здесь хорошо. Рассвет уже стоит на ногах, ты должен его увидеть».
***
В начале июля приехал Дмитрий.
Анна была в огороде, полола грядки. Услышала машину, оглянулась. Тёмно-синяя иномарка, дорогая, блестящая от чистоты, остановилась у ворот. Из неё вышел Дмитрий в светлых брюках и рубашке с закатанными рукавами. Он оглядывался с тем выражением, которое бывает у людей, оказавшихся в месте, совершенно им несвойственном.
Анна встала. Вытерла руки о штаны. На ней были всё те же джинсы и простая футболка, волосы убраны в хвост, на руках следы земли. Кашемировое пальто висело в московской квартире, которой больше не было.
- Нашёл всё-таки, - сказала она.
- Анна. - Он подошёл, остановился в метре. - Ты хорошо выглядишь.
- Ты тоже, - ответила она нейтрально. - Зачем ты здесь?
Он оглянулся, как будто ищет место поприличнее для разговора. Ничего такого не нашёл, потому что всё вокруг было непритязательным.
- Нам надо поговорить. Можем где-нибудь...
- Здесь нормально, - перебила она. - Говори.
Он немного помолчал. Потом сказал:
- Дело твоего отца идёт к развязке. Мой адвокат говорит, что, скорее всего, обвинение переквалифицируют на значительно меньшее. Он выйдет, вероятно, уже к осени.
Анна почувствовала, как что-то в ней сжалось, а потом отпустило. Это была хорошая новость. Настоящая.
- Откуда ты знаешь?
- У меня есть связи в этих кругах. Мне не всё равно, что происходит с тобой.
- Хорошо. Спасибо за информацию.
Дмитрий переступил с ноги на ногу.
- Анна, я приехал не только за этим. Я... я думал эти месяцы.
- Я тоже думала.
- Я был неправ. Когда так сказал тогда. Что ты «больше не та принцесса». Это было... неверно с моей стороны.
Анна посмотрела на него. Смотрела внимательно, изучающе, как смотришь на лошадь, которая ведёт себя непривычно. Или на человека, которого видишь немного иначе, чем раньше.
- Ты был совершенно прав, - сказала она наконец.
- Что?
- Ты был прав. Я больше не та принцесса. Это правда.
Он моргнул.
- Я имел в виду, что был жесток...
- Жестокость тут ни при чём. Ты описал факт. Принцесса была декорацией. Жила в красивом пространстве, носила правильные вещи, делала правильные жесты. Это не было мной. Это была роль.
Дмитрий смотрел на неё с тем выражением, которое бывает у людей, когда они ожидали одного разговора, а получают другой.
- Анна, - сказал он медленно. - Я хочу... я приехал сказать, что готов возобновить наши отношения. Если ты хочешь. Ситуация изменится, твой отец выйдет, всё вернётся...
- Что вернётся?
- Ну... жизнь. Как была.
Она помолчала.
- Как была, - повторила она. - Квартира с пионами. Кольцо от «Сольвейн». Рестораны с правильными людьми.
- Разве это плохо?
- Это не плохо. - Анна присела обратно на корточки перед грядкой, взяла тяпку. - Это просто не то, чего я хочу. Теперь я это знаю.
- Ты хочешь остаться здесь? Навсегда? - В его голосе было что-то похожее на настоящее изумление. - На ферме?
- Не знаю, навсегда или нет. Это неважно. Важно сейчас.
Дмитрий смотрел на неё, полющую грядку, в джинсах с пятнами земли, в старой футболке, загорелую, с мозолями на руках.
- Ты изменилась, - сказал он.
- Знаю.
- Я не узнаю тебя.
- Я тоже не узнаю. - Она оглянулась на него через плечо. - Но мне нравится эта новая.
Он ещё постоял. Потом сказал другим голосом, потише:
- Я ведь правда думал о тебе. Эти месяцы.
- Верю, - сказала она. - Дима, иди. Счастливо тебе.
- Ты... это точно твоё решение?
- Точно. Езжай осторожно, дорога до трассы плохая.
Он постоял ещё немного. Потом вернулся к машине. Открыл дверь, обернулся.
- Если что-то нужно, ты знаешь, как со мной связаться.
- Знаю. Спасибо, Дима.
Машина уехала. Анна смотрела ей вслед из огорода. Тёмно-синяя, блестящая, дорогая. Она исчезла за поворотом, и пыль немного осела, и снова стало тихо.
Михаил стоял у ворот. Она не слышала, когда он пришёл. Он не спрашивал ничего и не смотрел на неё с вопросом. Просто стоял.
- Журналист или личный? - сказал он наконец.
- Личный.
- Уехал.
- Уехал.
Пауза.
- Хорошо, - сказал Михаил. - Значит, идём смотреть Рассвета. Он сегодня утром первый раз сам поел. Без помощи.
Анна встала. Вытерла ладони о штаны.
- Идём.
***
Июль стоял тёплый и рабочий. Сено нужно было убирать быстро, пока погода держалась. Все четверо работали долго, до темноты, и Прохор ворчал под нос что-то про свою спину, а Васька пытался шутить, чтобы скрыть усталость. Анна носила, складывала, вязала, и руки уже не болели, руки знали, что делать.
Вечерами после ужина они иногда сидели на крыльце большого дома, Михаил и Анна. Пили чай. Смотрели на закат, который умел здесь быть невероятным, широким, таким, что кажется, будто небо решило постараться.
Разговаривали о разном. О хозяйстве, о планах, об отце Анны, о том, что значит делать что-то своими руками и видеть результат. Михаил рассказывал о своей жизни дозированно, по кусочку, и каждый кусочек был неожиданным. Он когда-то ездил на Байкал один, с палаткой. У него была сестра в Питере, с которой он виделся редко. Он читал по ночам, в основном историческое, и книги у него были не из тех, которые принято держать на виду.
- Ты счастлив здесь? - спросила она однажды.
Он подумал. По-настоящему подумал, не для вежливости.
- Когда всё идёт как надо, да. Когда не идёт, занят слишком, чтобы думать о счастье. Это, наверное, тоже своего рода ответ.
- Наверное.
- А ты?
Она подумала в ответ.
- Я... не знаю, как назвать то, что чувствую. Это не то спокойствие, которое от скуки. Это другое. Как будто что-то встало на место.
- Что именно?
- Я, - сказала она тихо. - Я встала на место.
Он посмотрел на неё. Долго. Потом отвёл взгляд.
- Это хорошо, - сказал он.
Они помолчали. Закат догорал над лесом. Где-то за конюшней фыркнул Рассвет, который вырос уже настолько, что голос у него стал почти взрослым.
- Михаил, - сказала Анна.
- Да.
- Я хочу остаться. Не потому что некуда идти. Потому что хочу здесь быть.
Пауза была долгой. Не неловкой, нет. Такой, как бывает, когда слово произнесено и надо дать ему осесть.
- Знаю, - сказал Михаил наконец.
- Ты знал?
- Видел. - Он встал, поставил кружку на перила. - Ты не уехала, когда приехал этот твой... красивый.
- Дмитрий.
- Дмитрий. Не уехала, значит, сама решила. Не я тебя держу.
- Ты меня не держишь, - подтвердила она. - Никто меня не держит. Я сама.
Он стоял у перил, смотрел на двор. Потом повернулся.
- Здесь тяжело. Не всегда, но часто.
- Я знаю. Я три месяца здесь.
- Будет и дальше тяжело.
- Знаю.
- Это не курорт.
- Михаил. - Она смотрела на него снизу вверх, сидя на ступеньке. - Я поняла это в первый день, когда вы выдали мне сапоги сорок первого размера и отправили чистить денник.
Он, кажется, почти улыбнулся. Почти.
- Сапоги надо купить другие. Нормального размера.
- Это хорошее начало, - сказала она.
И они снова помолчали, на этот раз по-другому. Как молчат, когда говорить ещё рано, но уже что-то есть, что-то настоящее, что не нужно торопить.
***
Отец позвонил в первых числах августа. Не написал, позвонил, голос был живым и усталым и своим.
- Аня?
- Папа. - Она села прямо там, где стояла, в огороде, на краю грядки. - Папа, ты вышел?
- Вышел. Три дня назад. Адвокат правильно говорил. Переквалифицировали, условный срок, всё. Пока ещё разбираемся с имуществом, но главное...
- Главное, ты на свободе, - сказала она. И голос у неё задрожал первый раз за несколько месяцев. Она этому не противилась.
- Я хочу тебя видеть. Ты приедешь?
- Приеду. Скоро. Только... я хочу сначала кое-что закончить здесь.
- Понимаю. - Пауза. - Громов хороший человек?
- Очень.
- Я рад. - Ещё пауза. - Ты изменилась, Аня. Я слышу это по голосу.
- Наверное, да.
- Это хорошо?
- Я думаю, да.
- Тогда хорошо. - Голос у него был мягче, чем она помнила. Или она раньше не слышала этой мягкости. - Я тоже изменился. Там меняешься. Есть время думать.
- О чём думал?
- О том, что важно. - Он помолчал. - Оказывается, не то, что я думал раньше.
- Да, - сказала она. - Оказывается, не то.
Они ещё говорили немного, о деталях, о том, что будет дальше с квартирой, с делами, с жизнью. Но главное было сказано в первые минуты.
После звонка Анна ещё долго сидела на краю грядки и смотрела на то, как солнце идёт к западу, длинное летнее солнце, которое здесь никуда не спешит. Рассвет паслся в загоне за конюшней, она слышала его молодой, уже не детский фырк. Где-то лаяла собака из соседней деревни. Над полем кружил коршун.
Это было её жизнью. Прямо сейчас. Без кашемира, без пионов по средам, без Зои, без Дмитрия с его красивыми руками, без столичного блеска. С мозолями, с сапогами, с запахом сена и утренним туманом над рекой, которую она нашла случайно в июне, уйдя с Михаилом проверять дальние участки.
Анна Вересова, двадцать восемь лет, дочь предпринимателя и дочь этой вот земли заодно.
Она поднялась. Отряхнула колени. Пошла к конюшне, потому что Рассвет сегодня утром немного хромал, и нужно было посмотреть.
***
Михаил нашёл её у загона с Рассветом.
- Отец звонил, - сказала Анна, не оборачиваясь.
- Слышал. Хорошие новости?
- Вышел. Условный срок.
- Рад за него. - Михаил встал рядом, облокотился на ограду загона. - Как жеребёнок?
- Не хромает больше. Просто оступился утром, я думаю.
- Да, он ещё неловкий. Вырастет, привыкнет.
Они смотрели на Рассвета, который носился по загону с той радостной бессмысленностью, которая бывает у молодых и живых.
- Ты уедешь теперь? - спросил Михаил. Голос был обычным. Ровным. Но что-то в нём было.
- Ненадолго. Хочу увидеть отца. Разобраться с некоторыми вещами в Москве. - Анна помолчала. - Потом хочу вернуться.
Он не ответил сразу.
- Я уже сказала тебе, что хочу остаться, - напомнила она. - Это не изменилось.
- Я слышал.
- И?
Михаил повернул к ней голову. Смотрел. Загар на лице, прямой взгляд, несколько морщин у глаз от прищура на солнце. Он был значительно старше неё, это было видно, и Анну это не беспокоило никак, потому что возраст здесь измерялся не годами, а чем-то другим.
- Ты знаешь, что я человек неудобный, - сказал он наконец. - Не городской. Не для ресторанов и красивых разговоров.
- Я знаю. Я три месяца рядом.
- Я не умею говорить красиво.
- Я заметила.
- И всё равно...
- И всё равно, - подтвердила она.
Ещё одна пауза. Рассвет фыркнул и подбежал к ограде, ткнулся носом в ладонь Анны. Она погладила его, тёплое, живое, настоящее.
- Это сложно, - сказал Михаил тихо. Не как предупреждение, скорее как честность.
- Я знаю, что такое сложно, - ответила Анна. - Теперь знаю.
Он кивнул. Один раз, медленно, как кивают, когда принимают что-то важное.
- Приедь обратно, - сказал он.
- Приеду.
- Скоро.
- Скоро.
Рассвет потерял интерес к их разговору и снова понёсся по загону. Солнце садилось за дальним лесом, окрашивая небо в тот оттенок оранжевого, который бывает только здесь, в этих местах, вдали от городских огней.
Анна стояла и смотрела на это, и чувствовала, что в ней не осталось ничего лишнего. Будущее было неизвестным, отец ещё разбирался с последствиями своих дел, жизнь не была простой и не обещала стать простой. Но что-то в ней встало ровно, как встаёт ровно хорошо сложенная поленница, когда каждое полено лежит там, где должно.
Она не знала, что будет. Это было хорошо.
Незнание будущего и знание настоящего. Это было достаточно.
***
Через три дня она уехала в Москву.
Михаил отвёз её до автобусной остановки. Взял чемодан. Поставил. Они стояли под облупившимся синим навесом, и было утро, и трава на обочине была в росе.
- Чемодан стал легче, - заметил Михаил.
Анна посмотрела на него. Действительно. В Москву она везла меньше, чем приехала сюда три месяца назад. Несколько простых вещей. Записная книжка, которую завела здесь и куда писала что-то по вечерам. Письма отца. Маленький камень с реки, который нашла в первый раз, когда ходили проверять угодья.
- Главное я не везу, - сказала она.
- Что главное?
- То, что нельзя положить в чемодан.
Он смотрел на неё.
- Мозоли на руках не отправишь в чемодан, - сказала она серьёзно.
Он засмеялся. По-настоящему засмеялся, первый раз так, что Анна услышала настоящий смех, не прикрытый. Это было хорошо.
- Приедешь через неделю? - спросил он, когда смех утих.
- Максимум через десять дней.
- Хорошо.
Автобус пришёл. Старый, с гулким мотором. Водитель кивнул Анне как знакомой, она уже была лицом в этих местах, новым лицом, которое привыкло.
Она взяла чемодан.
- Михаил.
- Да.
- Следи за Рассветом. Он иногда оступается.
- Знаю.
- И Барону скажи, чтобы вёл себя прилично.
- Барону всё равно, что я ему скажу.
- Знаю. Всё равно скажи.
Она поднялась в автобус. Нашла место у окна. Смотрела, как он стоит у навеса, руки в карманах куртки, смотрит вслед автобусу. Потом автобус повернул, и дорога пошла между полями, и он скрылся из вида.
Анна откинулась на спинку сиденья. Смотрела в окно на утренние поля. Подумала об отце, о встрече, о том, как выглядит теперь его лицо. О том, что в Москве надо будет разобраться с квартирой и с вещами, и это займёт время, и это будет немного грустно, потому что та жизнь закончилась.
Но жизни заканчиваются. И начинаются.
За окном мелькали берёзы, уже в полной летней листве, тёмно-зелёные, плотные. Дятел ударил один раз где-то в глубине леса. Высоко в небе над полем тянула нитку тень перелётной птицы.
Анна закрыла глаза.
Она возвращалась в город, который был её городом. А потом она вернётся туда, где теперь было её место.
Между двумя этими движениями и было всё, что называется жизнью.