Глава 3. Дежурная смена
Лида ответила не сразу.
Сначала открыла сообщение, потом закрыла, потом снова открыла, как будто между этими двумя действиями могло появиться какое-то правильное, взрослое решение. Телефон лежал в ладони тёплый и неприятно живой. Самое простое было написать только про диктофон. Поблагодарить, договориться, забрать, на этом закончить. Всё остальное - про "кажется, вспомнил" - оставить без ответа, будто второй строки просто не было.
Она так и сделала.
"Спасибо. Это не проблема. Диктофон правда мой. Когда его можно забрать?"
Отправила и сразу почувствовала странное облегчение. Как будто удалось отодвинуть разговор хотя бы на несколько минут.
Ответ пришёл почти сразу.
"Завтра я до двух в части. Потом буду в центре. Могу оставить на проходной, могу передать лично, как вам удобнее".
Лида посмотрела на фразу "передать лично" чуть дольше, чем следовало. Потом быстро набрала:
"Лучше лично. Я буду в центре после двенадцати".
Она успела подумать, что это уже звучит как уступка, почти согласие на продолжение разговора, но было поздно.
"Тогда в 12:30 у кофейни напротив Петровского сквера? Там обычно не слишком шумно".
"Хорошо".
И снова - тишина.
Лида ещё немного подержала телефон в руках, ожидая, что он напишет что-то ещё. Не написал. Ни про прошлое, ни про то, что именно вспомнил, ни про её сегодняшний взгляд на площадке. Только договорённость, время, место. Так, наверное, и было правильнее.
Она поставила чайник, но чай так и не заварила. Ходила по квартире, собирая вещи на завтра, хотя собирать было, по сути, нечего. Проверила зарядку ноутбука. Переложила диктофонный чехол из сумки в сумку и только потом вспомнила, что самого диктофона у неё нет. Положила пиджак на спинку стула. Сняла. Повесила в шкаф. Открыла окно на кухне, сразу закрыла - с улицы тянуло сырым мартовским холодом и выхлопами.
Спать она легла поздно и, конечно, почти не спала.
Ночью ей несколько раз казалось, что телефон вибрирует, но экран оставался тёмным. Под утро приснилось что-то бессмысленное: коридор, дверь без ручки, чей-то спокойный голос совсем рядом и невозможность понять, надо ли идти вперёд или уже слишком поздно. Проснувшись, Лида долго лежала, глядя в потолок, и старалась не тащить сон за собой в реальность.
Утро вышло совсем обычным, и именно это раздражало.
Сосед сверху опять что-то сверлил, хотя был ещё только девятый час. На кухне закончился хлеб. На остановке водитель маршрутки закрыл двери перед носом у двух человек и даже не попытался сделать вид, что не заметил. В редакционном чате кто-то уже с половины девятого выяснял, можно ли ставить слово "масштабный" в новости про замену четырёх лавочек. Мир, как назло, был предельно будничным и от этого словно нарочно не признавал, что у Лиды внутри всё не на месте.
В редакции Павел Сергеевич бросил ей через плечо:
- Корнеева, молодец. Текст вчера нормально зашёл. МЧС прислали спасибо, а это, между прочим, редкость. Обычно присылают только уточнения и обиду.
- Очень рада, - сказала Лида.
- Сегодня тогда добьёшь заметку по поликлиникам и можешь взять короткий выезд на Левый берег, если успеешь.
- Успею.
- И не смотри так, будто я тебе жизнь сломал.
- Я так на всех смотрю.
- Это я уже понял.
Он ушёл к себе, вполне довольный этим разговором. Лида села за стол, включила компьютер и почти полчаса честно пыталась сосредоточиться на заметке про запись к узким специалистам. Из всех текстов на свете этот сегодня казался особенно издевательским. Нужно было звонить в департамент, уточнять цифры, сверять сроки, и всё это время в голове жило только одно: в двенадцать тридцать - Петровский сквер.
Оля пришла ближе к десяти, бросила на стол камеру, стакан с кофе и вопросительный взгляд.
- Ну?
- Что "ну"?
- Мне ночью пришло от тебя "жива". Обычно после такого либо свадьба, либо труп, либо очень плохое свидание. У тебя, надеюсь, не всё сразу?
Лида посмотрела на неё поверх монитора.
- Я сегодня с ним встречаюсь.
Оля на секунду замерла с крышкой от кофе в руке.
- С кем?
- С пожарным. За диктофоном.
- А. - Оля села. - Так. Я правильно понимаю, это уже не только про диктофон?
- Я не знаю, про что это.
- Это самый тревожный ответ из всех возможных.
Лида устало потёрла висок.
- Он написал, что, кажется, вспомнил, где меня видел. Всё.
Оля больше не шутила.
- И ты хочешь, чтобы он это сказал?
Лида долго не отвечала.
- Хочу, чтобы наконец было либо да, либо нет, - произнесла она. - Потому что это подвешенное состояние я хуже всего переношу.
- Справедливо.
Оля немного помолчала, глядя, как Лида бессмысленно водит курсором по абзацу на экране.
- Ты только не иди туда с ощущением, что должна красиво себя вести, - сказала она тише. - Не улыбайся из вежливости, не благодарь из приличия, не изображай, что тебе легко, если тебе не легко.
- Я вообще-то взрослая женщина.
- Да. И именно поэтому способна устроить себе очень приличный, интеллигентный внутренний ад.
Лида фыркнула.
- Спасибо. Очень поддержала.
- Я сегодня в форме.
К одиннадцати стало ясно, что работать до встречи бессмысленно. Лида отправила два письма, дописала сухой лид для заметки, соврала себе, что остальное сделает после обеда, и в двенадцать вышла из редакции.
Центр Воронежа в эту пору жил своим нормальным днём: машины, люди с папками, студенты, маршрутки, курьеры, кто-то уже без шапки, кто-то всё ещё в зимнем. У Петровского сквера на асфальте блестели вчерашние лужи, на клумбах лежала рыхлая, не до конца растаявшая грязноватая крупа снега, а возле кофейни стояла очередь из трёх человек, очень серьёзно выбирающих между рафом и американо.
Лида пришла на десять минут раньше и сразу разозлилась на себя за это. Ранний приход всегда выглядел как признание, что тебе не всё равно.
Она отошла чуть в сторону, к ограде сквера, и сделала вид, что отвечает на рабочее сообщение. На самом деле просто смотрела поверх экрана на людей, входящих и выходящих из кофейни.
Артём подошёл без формы, и от этого она не сразу его узнала.
Тёмное пальто, серый свитер, джинсы, в руке бумажный пакет с логотипом кофейни. Без куртки МЧС, без нашивок и служебной собранности он казался не моложе и не мягче, а просто… менее очевидным. Человеком, а не функцией. И это почему-то сбивало сильнее, чем вчерашняя форма.
Он заметил её сразу, кивнул и подошёл ближе.
- Здравствуйте.
- Здравствуйте.
- Я взял вам кофе, но, возможно, зря. Марина сказала, вы обычно пьёте что-то без сиропов и без радости.
Лида посмотрела на стакан у него в руке и невольно улыбнулась.
- Это очень похоже на правду.
- Тогда держите. Латте. Без всего лишнего.
- Спасибо.
Он протянул ей стакан и одновременно достал из кармана диктофон в знакомом чехле.
- И это тоже.
Лида взяла оба предмета сразу и почувствовала себя неловко: две занятые руки, сумка на плече, дурацкое желание тут же сказать что-нибудь правильное. Ничего правильного не придумалось.
- Проверила бы на месте, но у меня буквально не хватает рук, - сказала она.
- Могу подержать кофе. Или диктофон. Я не обижусь ни на один вариант.
- Кофе не доверю.
- Здравое решение.
Они оба замолчали. Неловкость не была катастрофической, но стояла между ними вполне осязаемо - как человек, который тоже пришёл на встречу и теперь ждёт, что его признают.
- Зайдём? - спросил Артём, кивнув на кофейню. - Там хотя бы не дует.
Лида колебалась ровно секунду.
- Давайте.
Внутри было тесно, пахло молоком, корицей и слишком сладкой выпечкой. Свободным оказался только высокий столик у окна. Они встали напротив друг друга, не садясь - так разговор как будто изначально оставался коротким, деловым, не обещающим ничего лишнего.
Лида поставила кофе, сунула диктофон в сумку и, пока пальцы возились с молнией, сказала:
- Спасибо, что написали. И что не оставили его на проходной.
- Я подумал, так будет проще.
- Не уверена.
Он чуть наклонил голову.
- В смысле - проще встретиться лично или проще сделать вид, что ничего не происходит?
Лида подняла на него глаза.
- Вы всегда так разговариваете?
- По-разному. От обстоятельств.
- А у нас какие обстоятельства?
- Пока не понял.
Это было сказано без нажима, и от этого звучало почти честнее, чем если бы он принялся осторожничать.
Лида отпила кофе. Он оказался слишком горячим.
- Вы вчера написали, что, кажется, вспомнили, где меня видели, - сказала она. - Поэтому, наверное, лучше не ходить кругами.
Артём посмотрел на неё так внимательно, что ей захотелось отвернуться.
- Да, - сказал он. - Думаю, вспомнил.
Он сделал паузу, как будто давая ей возможность самой договорить. Она не стала.
- Левый берег, - продолжил он. - Весна. Маленький торговый павильон на остановке. Пожар не самый крупный, но дыма было достаточно. Вам было… семнадцать? Восемнадцать?
У Лиды сразу сделалось сухо во рту.
- Семнадцать.
Он кивнул - не торжествующе, не со значением, просто фиксируя совпадение.
- Тогда, видимо, не показалось.
Лида смотрела на него, не чувствуя ни облегчения, ни шока в чистом виде. Скорее странное, тяжёлое совпадение внутреннего и внешнего: то, что много лет существовало без лица, вдруг оказалось вот здесь, напротив, в сером свитере и с бумажным стаканом в руке.
- Как вы вспомнили? - спросила она тихо.
- Не сразу. Вчера сначала только голос зацепил. Потом - реакция на одну фразу. Потом брелок.
- Брелок?
- Зелёная книжка. У вас тогда тоже был он. Я ещё запомнил, потому что вы судорожно вцепились связкой мне в рукав, и этим брелоком мне потом всю кисть исцарапали.
Лида невольно опустила взгляд на свою сумку, будто брелок и сейчас мог быть виден через ткань.
- Простите, - сказала она автоматически.
Он даже улыбнулся.
- Вот уж за что точно не надо извиняться.
Снаружи кто-то стукнул в стекло, пропуская ребёнка с самокатом, бариста за стойкой громко назвал чей-то капучино, а Лиде казалось, что все эти звуки проходят мимо, не задевая. Слишком странно было стоять здесь и обсуждать такую вещь на фоне витрины с чизкейками.
- Я почти не помнила вашего лица, - сказала она после паузы. - Вообще не помнила, если честно.
- Это нормально.
- Для вас, может, и нормально. Для меня это всегда было как… - Она поискала слово и не нашла. - Как будто в памяти осталась только сама необходимость, а не человек.
- Наверное, в тот момент так и было, - спокойно ответил Артём. - Вам нужен был не я, а выход.
Она посмотрела на него с неожиданной благодарностью. Не за спасение даже, а за эту простую фразу, в которой не было ни фальшивого великодушия, ни скрытого упрёка, ни тонкой мужской обиды на то, что его личность недостаточно оценили.
- Спасибо, - сказала она.
Он чуть заметно поморщился.
- За диктофон - пожалуйста.
- Я не за диктофон.
- Я понял.
- И всё равно спасибо.
На этот раз он не стал спорить. Только отвёл взгляд к окну, давая ей пережить это короткое унижение благодарности без свидетелей, хотя они и стояли в полном помещении.
Лида всегда думала, что если когда-нибудь встретит того человека, то либо растеряется, либо скажет что-то слишком серьёзное и неловкое. Реальность оказалась хуже и проще: она чувствовала себя взрослой женщиной, которая внезапно вернулась в собственные семнадцать лет, и ей было неприятно, что он это, возможно, видит.
- Я не люблю эту тему, - сказала она наконец, глядя в кофе. - То есть не вас, а вообще… всё это.
- Вам и не надо любить.
- Но люди обычно ждут какого-то красивого завершения, - криво усмехнулась она. - Чтобы я сказала: "Вы изменили мою жизнь", а вы скромно ответили, что просто делали свою работу.
- Это очень утомительный жанр.
Лида подняла глаза. Он смотрел прямо, почти спокойно.
- Я правда просто делал свою работу, - сказал он. - Но это не значит, что для вас это должно быть мелочью. Одно не отменяет другое.
Эта фраза попала в неё так точно, что она на секунду забыла, что нужно держать лицо.
- Люди редко так говорят, - произнесла Лида.
- Люди вообще редко говорят то, что помогает.
Они снова замолчали.
В какой-то момент бариста попросил освободить столик для новых гостей, и пришлось выйти. На улице холодный воздух оказался даже кстати. Лида вдохнула глубже, и ей стало немного легче. Они отошли к скверу, где вдоль ограды стояли мокрые скамейки, пока ещё пустые. Памятник темнел на фоне серого неба, машины шли по проспекту плотным потоком, где-то рядом кричали чайки с водохранилища. Город продолжал жить с раздражающим равнодушием.
- Вы тогда были совсем молодой, - сказала Лида. - Я почему-то думала, вы старше.
- Мне было двадцать четыре.
- Значит, и правда почти мальчишка.
- Спасибо. Это полезное уточнение для самооценки.
Она вдруг усмехнулась.
- Простите.
- Вот это уже можно.
Несколько шагов они прошли молча. Асфальт под ногами был мокрый, местами с песком, который за зиму вбился в швы и теперь выступал грязноватыми полосами. Лида шла чуть медленнее, чем обычно, будто подсознательно оттягивала момент, когда можно будет разойтись и снова остаться наедине с тем, что уже произошло.
- Я не всё помню про тот день, - сказала она, глядя вперёд. - То есть помню очень ярко какие-то куски, а между ними провалы. И всегда было ощущение, что это ненормально.
- Это как раз нормально, - ответил Артём. - Память так часто делает. Особенно если человеку было страшно, а не просто тяжело.
- Меня потом больше всего бесило, что я вела себя ужасно.
- В смысле?
- В прямом. Паниковала. Не слышала с первого раза. Цеплялась. Плакала, кажется.
Он остановился и посмотрел на неё с таким спокойным удивлением, что Лида сразу поняла: сказала что-то не то, но уже поздно.
- Лида, - впервые назвал он её по имени без фамилии и без официального тона, - вы правда много лет носили в себе именно это?
Она пожала плечом, как будто речь шла о какой-то бытовой глупости.
- Ну да.
- Почему?
- Потому что это стыдно.
- Кому?
Она раздражённо выдохнула.
- Не знаю. Всем. Себе.
Артём помолчал, явно подбирая слова не из осторожности, а чтобы не сказать первое раздражённое, что пришло в голову.
- Когда человеку страшно в дыму, это не поведенческий недостаток, - сказал он. - Это не экзамен на характер и не тест на воспитание. Люди вообще очень любят потом приписывать себе спокойствие задним числом. Им кажется, что нормальный человек должен был красиво собраться. На самом деле нормальный человек в такие моменты чаще всего путается, плачет, не слышит и хватается за всё подряд. Именно поэтому с ним надо говорить коротко, а не ждать, что он сам будет рациональным.
Лида слушала и чувствовала, как внутри поднимается не облегчение, а какая-то старая, очень упрямая горечь. Как будто один кусок её внутреннего устройства много лет строился на неправильной опоре, и теперь эту опору убирают, а новое место пока пустое.
- Вы так уверенно это говорите, - сказала она.
- Потому что это правда.
- А если человек всё равно потом стыдится?
- Тогда ему обычно нужна не инструкция, а время.
Она невольно усмехнулась.
- У меня было одиннадцать лет.
- Иногда люди и больше тратят на гораздо менее полезные вещи.
Она хотела ответить чем-то колким, но не вышло.
Они дошли до угла сквера, где ветер оказался сильнее. Артём засунул руки в карманы пальто и на секунду прищурился, глядя на серую улицу.
- Знаете, что ещё помогло мне вас вспомнить? - спросил он.
- Что?
- Вы тогда всё время пытались говорить про будущее.
Лида нахмурилась.
- В каком смысле?
- Не помните?
- Нет.
Он кивнул, будто и не ждал другого.
- Вы сначала повторяли, что вам надо домой, потому что мама будет звонить. Потом вдруг сказали, что у вас завтра контрольная по литературе и вы не можете умереть, потому что не успели дочитать роман. А когда мы уже вышли, вас посадили на ступеньку у машины, и вы никак не могли успокоиться. Тогда я, кажется, сказал что-то вроде: "Ладно, раз завтра вам мало, давайте дальше. Что будет через год?" Обычно это помогает, когда человек застревает в одном и том же. Начинает перечислять хоть что-то, и паника чуть отпускает.
Лида смотрела на него, почти не моргая.
- И что я ответила?
- Сначала - что не знаете. Потом разозлились на меня за дурацкие вопросы и сказали, что через год поступите куда-нибудь подальше отсюда. А через десять лет… - Он на секунду замолчал. - Через десять лет вы сказали: "Я буду писать что-нибудь настоящее и не бояться любой ерунды".
Лида почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к мартовскому ветру.
- Я такого не помню.
- Я понимаю.
- А вы помните?
- Не слово в слово, возможно. Но смысл - да.
- Почему?
Он чуть усмехнулся, и эта усмешка была не о ней, а скорее о собственной памяти.
- Потому что это было сказано с таким сердитым видом, будто вы уже тогда были недовольны своим будущим за невыполненные обещания.
Лида невольно рассмеялась. Коротко, отрывисто. Смех получился почти болезненным.
- Это на меня похоже.
- Вот и я так решил вчера, когда вы на меня смотрели как на человека, который лично виноват в существовании официальных комментариев.
- Я так не смотрела.
- Смотрели.
- Немного.
Он не стал спорить.
Они остановились у перехода. Загоралась зелёная стрелка, машины медленно притормаживали. Люди рядом нетерпеливо переступали, один мужчина громко говорил в наушник: "Да говорю тебе, в три буду, не раньше". От этой обычной городской мешанины Лиде вдруг стало спокойнее. Как будто прошлое и настоящее на секунду встали рядом не в пустоте, а прямо посреди Воронежа, на пешеходном переходе, среди мокрого асфальта и чужих разговоров.
- А вы? - спросила она, когда они пошли через дорогу. - Вы помните такие вещи про всех?
- Нет.
- Почему про меня помните?
Он ответил не сразу.
- Потому что нечасто встречаешь человека, который, едва отдышавшись, уже злится на себя за то, что испугался, - сказал он. - И ещё потому, что вы тогда очень серьёзно отнеслись к этой дурацкой игре в будущее. Обычно люди в шоке говорят что угодно. А вы как будто реально назначили себе какую-то проверку.
Слово "проверка" кольнуло неприятно и точно.
- И как? - спросила Лида, сама не понимая, зачем. - Прошла?
Артём посмотрел на неё спокойно.
- Это же не мне решать.
- Удобный ответ.
- Зато честный.
Лида опустила взгляд. На носках её ботинок были брызги грязной воды, и это почему-то показалось очень уместным - никакой красивой символики, просто март в городе.
- Я не стала человеком, которого тогда придумала, - сказала она тихо.
- А кто стал?
- Не знаю. Кто-то промежуточный.
- Это тоже довольно взрослое состояние.
Они дошли до угла, где им уже логично было разойтись. Отсюда до редакции Лиде было пять минут, ему, судя по всему, - в другую сторону. И всё же оба медлили так очевидно, что это было почти смешно.
- Спасибо, что сказали, - произнесла Лида. - Не уверена, что мне стало легче, но по крайней мере теперь это не выдумка.
- Не за что.
- И… - Она замялась. - За тот день тоже спасибо. Нормальное, взрослое, без жанра.
Он кивнул.
- Принято.
Потом, немного помолчав, добавил:
- Если вам от этого будет проще, можно считать, что мы просто вернули друг другу забытые вещи. Я вам - диктофон, вы мне - понимание, почему вчера не сходилось лицо.
Лида удивлённо посмотрела на него.
- Вы всё умеете превращать в аккуратную формулировку?
- Нет. Только когда не знаю, как говорить нормально.
Эта неожиданная честность сработала лучше любой шутки. Она вдруг увидела, что и ему этот разговор дался не как прогулка за кофе. Не потому, что он драматизировал прошлое - как раз наоборот, он явно не любил делать из работы что-то личное. Но всё равно пришёл, не отмахнулся, не оставил диктофон на проходной, не сделал вид, что ему безразлично.
- Мне надо в редакцию, - сказала Лида. - А то меня начнут искать и приписывать к департаменту пропавших журналистов.
- Это серьёзная служба.
- Очень.
Он чуть улыбнулся.
- Тогда идите.
- Да.
Но она не шла ещё секунду-другую, и он тоже оставался на месте.
- Лида, - сказал Артём уже ей вслед, когда она всё-таки повернулась. - Я вчера не спросил. Вам нормально, что я всё это сказал? Без предупреждения.
Вопрос был неожиданным и каким-то по-хорошему запоздалым.
- Сейчас - да, - ответила она. - Вчера, наверное, было бы хуже.
- Понял.
- А вам нормально?
Он на секунду задумался.
- Неожиданно, - признался он. - Но нормально.
Она кивнула и пошла к редакции, чувствуя на себе его взгляд только первые несколько шагов. Потом оборачиваться не стала.
После встречи город казался не новым и не изменившимся, а чуть слишком чётким. Будто кто-то подкрутил резкость: вот трещина на фасаде, вот женщина с сеткой апельсинов, вот парень у киоска с шаурмой, вот запах мокрой земли у сквера. Когда внутри что-то сдвигается, внешнее почему-то всегда становится материальнее.
В редакции Оля заметила всё по лицу.
- Ну? - спросила она, едва Лида села за стол.
- Это он.
Оля медленно отставила кружку.
- Точно?
- Да.
- И?
Лида сняла пальто, повесила на спинку стула, включила компьютер. Всё это время Оля молчала - редкое и потому особенно уважительное её состояние.
- И ничего, - сказала Лида. - Он вернул диктофон, мы поговорили, потом разошлись.
- Ты специально сейчас говоришь так, будто купила батарейки.
- А как мне говорить?
- Не знаю. Как человек, который только что встретил кусок собственного прошлого?
Лида уставилась на экран, где всё ещё висела заметка про поликлиники.
- Я пока не решила, что именно встретила.
Оля села напротив.
- Он помнит?
- Да.
- Ты помнишь?
- Не всё. Он помнит больше, чем я.
- Это тебя бесит?
Лида подумала и кивнула.
- Немного.
- Потому что у него есть версия тебя, которой у тебя самой нет?
Она посмотрела на Олю с искренним раздражённым восхищением.
- Ты иногда говоришь слишком точно.
- Это мой основной недостаток.
Работать после этого снова было почти невозможно, но Лида заставила себя. Закончила заметку. Сходила на короткий выезд. Вернулась. Сверстала текст по поликлиникам, позвонила матери, ответила на три письма, даже поправила чужой заголовок, который в нормальном состоянии оставила бы без внимания. Ей нужно было наполнить день чем-то плотным, понятным, чтобы он не расползся весь в одну встречу у сквера.
К вечеру это почти получилось.
Почти.
Домой она пришла около восьми. Сварила макароны, которые есть не хотелось. Включила настольную лампу и впервые за долгое время достала с верхней полки старую коробку из-под обуви, куда сбрасывала вещи без категории: школьные значки, открытки, пару писем, билеты, какие-то странные мелочи, выбросить которые мешала не сентиментальность даже, а лень перед прошлым.
Коробка пылилась давно. Лида села на пол у дивана и начала разбирать.
Там действительно нашлись школьные фотографии, аттестатные вкладыши, ленточка с выпускного, старый читательский билет и маленький блокнот с серой обложкой, где на первых страницах были выписаны цитаты из книг, а дальше шли бессвязные подростковые списки: фильмы посмотреть, выучить стихотворение, не звонить первой, уехать. Лида перелистывала всё это с неловким чувством, будто вторгается к кому-то слишком честному.
Записки из больницы не было. Ни листка, ни клочка. Ничего, что могло бы подтвердить слова Артёма про то далёкое, сердитое обещание самой себе.
Она откинулась на диван и закрыла глаза.
Ей вдруг ясно представилось, как это могло быть: она, грязная, закашлявшаяся, злая от страха и унижения, цепляется за первую попавшуюся мысль о будущем, потому что настоящее невыносимо. Такая Лида была ей знакома. Слишком знакома. Не по памяти, а по характеру.
Телефон завибрировал на столе.
Она открыла глаза не сразу. Почему-то была уверена, что это мать или Оля. Но на экране снова высветился незнакомый номер, который теперь уже перестал быть незнакомым.
Сообщение от Артёма было одно, без вступления:
"Кажется, нашёл ещё одну вашу вещь. Не уверен, что она вам нужна, но, по-моему, это ваш почерк".
Ниже была фотография.
Смятый, пожелтевший листок в клетку, вырванный, видимо, из школьной тетради. Сверху - неровная дата, расплывшаяся от воды. Ниже - несколько строк торопливым подростковым почерком, который Лида узнала раньше, чем успела прочитать.
"Через 10 лет:
- Не бояться ерунды.
- Жить одной.
- Писать по-настоящему".
У неё перехватило дыхание.
Под фотографией пришло ещё одно сообщение:
"Вы тогда сунули это мне в карман и сказали: “Потом проверите”. Я, честно говоря, забыл. Нашёл только сейчас в старом блокноте".
Лида долго смотрела на экран, почти не чувствуя рук.
За окном кто-то смеялся во дворе. Где-то хлопнула дверь подъезда. На кухне тихо гудел холодильник. Обычный вечер, обычная квартира, обычная жизнь. И посреди неё - листок из семнадцати лет, написанный девочкой, с которой она, кажется, давно разошлась в разные стороны.
Телефон снова завибрировал.
"Похоже, у нас с вами всё-таки осталась одна незакрытая проверка".