К утру вода уже дошла до нижней ступени крыльца. Варвара Петровна, вместо того чтобы собирать бумаги и тёплые вещи, вывела мелом ещё одну черту на дверном косяке и прищурилась, будто сравнивала не уровень реки, а чьи-то давние слова.
Алина увидела эту белую полоску ещё с калитки. Дина шла следом, поджимая плечи под сырой ветер, и несла рюкзак так, словно в нём лежали не свитер и зарядка, а всё её терпение на эту поездку.
Во дворе пахло илом, мокрой золой из печки и железом. Доски под ногами пружинили. С крыши стекало прямо в бочку, и капли били по жести с такой настойчивостью, что хотелось чем-нибудь прикрыть уши.
Варвара не обернулась.
Алина поставила сумку на лавку и сказала:
– Мы выезжаем через двадцать минут. Дорогу ещё держат.
Мать провела пальцем по косяку, посмотрела на белый след на подушечке и вытерла руку о клетчатую кофту.
– Держат. Значит, есть время.
Дина фыркнула, но ничего не добавила. Только стянула с головы капюшон и сразу намокла у висков.
Дом внутри был тёплый, хотя печь уже выдыхалась. На столе стояла кружка с крепким чаем, в мойке лежал нож с прилипшей картофельной кожурой, а у стены, под лестницей на чердак, темнел старый сундук. На крышке белели следы от ладоней, будто его недавно пытались двигать.
Алина сняла плащ, повесила на спинку стула и пошла к шкафу с документами. Она уже знала, что начнётся. Мать будет тянуть время, переставлять чашки, искать платок, спорить из принципа. И всё равно придётся решать быстро.
– Паспорт где?
– Там, где всегда.
– Там его нет.
– Значит, плохо ищешь.
Алина открыла второй ящик. Следом третий. После этого наклонилась к нижней полке, где раньше лежала коробка с квитанциями, и выпрямилась слишком резко. Под ключицей неприятно свело, и она на секунду задержала ладонь на груди, словно поправляла ворот.
Дина подошла к окну.
– Мам, вода уже у сарая.
– Я вижу.
– Тогда скажи ей.
– Я уже сказала.
Варвара медленно села к столу, взяла кружку обеими руками и отпила так спокойно, что у Алины зазвенело в висках.
– Не суетитесь. В прошлый раз тоже бегали с глазами по тарелке. И что.
Алина повернулась к ней.
– Какой ещё прошлый раз?
Мать поставила кружку. Очень осторожно, без звона.
– Большая вода память не теряет.
Слова зависли в кухне, как пар над чайником. Дина посмотрела сначала на бабушку, а следом на мать. Алина отвела взгляд и заметила красную нитку у Варвары на шее. На ней висел маленький тёмный ключ.
Ключ от чердака.
Раньше он лежал на гвозде у двери. Теперь был на ней.
Алина ничего не сказала. Просто поднялась по скрипучей лестнице, остановилась у люка и протянула руку.
– Открой.
– Не сейчас.
– Именно сейчас.
– Там пыль и сырость. Дине нечего там делать.
– А мне есть?
Варвара пожала плечом, будто речь шла о старых банках с огурцами, а не о том, что она вдруг повесила ключ себе на шею.
Дина подошла ближе.
– Бабушка, ты серьёзно? Дом под водой окажется по окна, а ты чердак запираешь?
– Следи за языком.
– А ты за чем следишь?
Алина прикрыла глаза на секунду. После этого вытянула ладонь.
– Дай ключ.
Мать смотрела на неё долго. Не зло, не мягко. Так смотрят на человека, который подошёл к двери и уже держит руку на ручке, но ещё не знает, что за ней.
Через миг Варвара сняла нитку через голову и положила ключ на стол.
Чердак встретил Алину запахом нафталина, сухой пыли и старого дерева. Скошенный потолок давил сверху, под ногами поскрипывали доски, а в дальнем углу лежали узлы, банки, чемодан без ручки и тот самый сундук, только поменьше, жестяной, у стены. Не сундук, коробка. Невзрачная. Почти пустяк.
И всё же мать запирала чердак из-за неё.
Алина присела на корточки. Крышка открылась не сразу. Сначала зацепилась, а через миг поддалась с коротким сухим щелчком.
Сверху лежал детский вязаный чепчик, уже выцветший до почти белого. Под ним мокроватая фотография, на которой можно было разобрать только женскую руку и край лодки. Ещё ниже была бумажка, сложенная вчетверо, и тонкий клеёнчатый браслет с детским именем.
Не Алина.
Лида.
Фамилия расплылась. Сохранилась только первая буква К.
Алина развернула бумажку. На ней, выцветшими чернилами, стояло одно число: апрель 1984.
Сзади по лестнице поднялась Дина. Доска под её ногой коротко скрипнула.
– Что там?
Алина не ответила. Она держала браслет двумя пальцами и не сразу поняла, что вжала ноготь в ладонь так, что остался белый след.
Дина подошла ближе, увидела имя и медленно выдохнула.
– Это чьё?
Снизу донёсся голос Варвары:
– Алина, спускайся. Чай остынет.
Никогда ещё эта простая фраза не звучала так не к месту.
Алина сложила бумажку обратно, но браслет оставила в ладони. И спустилась. Дина шла за ней слишком тихо для своих семнадцати лет.
На кухне Варвара уже стояла у плиты и перекладывала что-то из кастрюли в миску. Запах картошки и жареного лука обычно собирал дом, но сейчас только мешал дышать.
Алина положила браслет на стол.
– Объясни.
Мать даже не взглянула.
– Старое.
– Я вижу.
– Тогда зачем спрашиваешь.
– Потому что там написано не моё имя.
Варвара наконец обернулась. В её лице почти ничего не изменилось, только кожа у губ стала сухой и будто тесной.
– И что.
– И дата. Апрель восемьдесят четвёртого.
– Ну и что.
Дина стукнула рюкзаком о табурет так, что тот качнулся.
– Бабушка, хватит говорить как дверь. Ты можешь нормально?
– Нормально я говорю. Это вы приехали с мотором внутри.
Алина села. Не от усталости. Просто колени внезапно перестали слушаться так уверенно, как ещё пять минут назад.
– У меня нет ни одной фотографии раньше трёх лет.
– Были. Потерялись.
– Где?
– Жизнь длинная. Многое девается.
– Только не у тебя. Ты нитки тридцатилетней давности хранишь по коробкам.
Варвара вытерла руки полотенцем. Медленно, палец за пальцем. И только после этого сказала:
– Ешьте. Через час поедем в школу, если вам так надо.
– Сначала скажи.
– Сначала ешь.
Алина поднялась так резко, что табурет шаркнул по полу.
– Я никуда не поеду, пока ты не скажешь, откуда у тебя этот браслет.
Снаружи загудел мотор. Кто-то остановился у калитки. Через минуту в сенях хлопнула дверь, и на пороге кухни появился Глеб в мокрой куртке, с каплями на плечах и с тёмной прядью, прилипшей к виску.
Он снял шапку, кивнул и сразу понял, что попал не к обеду.
– Дорогу подмывает у поворота. Через час, может, уже только на лодке. Собирайтесь.
Никто ему не ответил.
Глеб посмотрел на Алину. Следом на браслет. А затем на Варвару.
И очень тихо спросил:
– Ты его всё-таки достала?
Варвара села. Не тяжело. Просто будто в ногах закончилась нужная часть силы.
– Не я. Она.
Дина перевела взгляд на Глеба.
– Вы знаете, что это?
Он потер переносицу тыльной стороной ладони. У него был этот жест ещё в школе, Алина помнила. Тогда он так делал перед контрольной, если не знал, с какого номера начать.
– Знаю кое-что, – сказал он. – Но лучше бы Варвара Петровна сама.
– Лучше бы уже кто-нибудь, – отрезала Алина.
Глеб не сел. Остался у двери, будто был готов в любую секунду развернуться и уйти обратно к воде.
– В восемьдесят четвёртом тут тоже поднимало сильно. Я пацаном был, но помню. У причала долго говорили про ребёнка, которого река вернула.
У Дины дёрнулась щека.
– Как это, вернула?
Варвара закрыла глаза. Ненадолго.
Алина смотрела только на мать.
– Продолжай.
Глеб кашлянул в кулак.
– Ночью после разлива у старого спуска нашли девочку. Маленькую. В одеяле. Живую. Её Варвара Петровна и принесла в дом.
Тишина в кухне стала другой. Не пустой. Плотной. Даже капли с крыши теперь будто били глуше.
Алина почему-то посмотрела на печь. На трещину в белёной штукатурке, которую видела с детства. На ложку у миски. На пятно света у окна. На всё, кроме лица матери.
– И дальше? – спросила она.
– Дальше сказали, что это её ребёнок, – ответил Глеб. – Люди и не лезли. Тогда и без того всем было не до чужих дел.
Варвара открыла глаза.
– Не все так сказали. Павел не сразу.
Имя ударило Алину сильнее, чем ожидалось. Отца она помнила плохо. Запах машинного масла, тяжёлый подбородок, две шутки, которые он повторял всем подряд. И тишину за столом, когда он смотрел в окно.
– Он знал? – спросила она.
– Сначала нет, – сказала Варвара. – Позже понял.
– И молчал?
– Жил.
Глеб опустил голову.
– Я пойду к лодке. У вас полчаса.
– Стой, – сказала Алина. – Ты слышал, чтобы меня кто-то искал?
Глеб ответил не сразу.
– Слышал разное.
– Какое именно?
Он снова потёр переносицу.
– Что у причала крутилась какая-то девушка. Что приезжал участковый из района. Что дальше всё стихло.
Варвара резко встала.
– Хватит. Сейчас не для этого время.
Дина усмехнулась без всякой весёлости.
– А когда для этого было время? На выпускном? Или когда мама меня родила?
– Дина.
– Что Дина? Я просто спрашиваю.
Алина взяла браслет со стола и сунула в карман плаща. Пальцы не чувствовали ткани, только шершавый край клеёнки.
– Собирайся, – сказала она дочери. – Едем в школу.
Варвара не спорила. Это было хуже любого спора.
До школы их вёз Глеб. По дворам уже тянулись полосы мутной воды, у палисадников качались пустые вёдра, а на перекрёстке двое мужчин перетаскивали мешки с мукой на второй этаж магазина. В машине пахло мокрой тканью, соляркой и яблоком, которое кто-то недавно ел и оставил огрызок в дверце.
Дина сидела сзади, уткнувшись лбом в стекло. Варвара держала на коленях сумку и не выпускала ручки. Алина смотрела вперёд, на серую дорогу, которая то появлялась, то исчезала за завесой мелкого дождя.
У школы уже стояли люди. Кто-то заносил матрасы, кто-то спорил у входа, кто-то искал чайник. Дежурная учительница раскладывала списки на подоконнике, и от сырых курток в коридоре пахло шерстью, дождём и чужими домами.
Именно тут, среди суеты и мокрых пакетов, Алина впервые заметила одну простую вещь, которая раньше жила где-то на краю памяти.
На стенде в школьном холле висели фотографии юбилейных выпусков, праздников, осенних ярмарок. Варвара была почти на каждом. С Алининого детства тоже были снимки. Первый класс. Ёлка. Линейка. Лето у клуба. Но ни одного раньше.
Ни одной люльки. Ни одного младенческого одеяла. Ни одной карточки, где мать держит её совсем маленькой.
Дина подошла рядом и тихо сказала:
– Ты тоже поняла?
Алина кивнула.
В спортзале они устроились не сразу. По полу в два ряда уже тянулись раскладушки. За ширмой кто-то укачивал малыша. У окна баба Нюра раскручивала банку с маринованными огурцами и рассказывала всем сразу, что в семьдесят втором вода стояла ещё выше. Люди слушали вполуха, потому что каждый думал про своё.
Варвара села на край раскладушки, положила сумку на колени и не поднимала головы.
Алина присела напротив.
– Теперь скажи всё.
– Всё никто не говорит, – отозвалась мать. – Даже себе.
– Ты попробуй.
– Я нашла тебя у старого спуска.
Слова прозвучали буднично. Как будто она призналась, где лежат зимние банки.
Алина сидела неподвижно.
– Ты была в одеяле. Синем, с белой каймой. Орала так, что слышно было на полдеревни. Воды было по колено у берега. Рядом никого.
– И ты решила, что можно просто взять?
– Не решила. Взяла.
– А дальше?
– Ждала. День. Другой. Неделю. Никто не пришёл.
– И всё?
Варвара впервые посмотрела ей в лицо прямо.
– И всё.
Дина, которая до этого делала вид, что ищет зарядку в рюкзаке, вскинула голову.
– Никто не пришёл вообще? Ни разу?
– Ни разу.
– И ты никому не сказала?
– Кому было говорить. Тогда люди сначала домывали полы, а уже после этого вопросы задавали.
Алина провела ладонью по колену. Ткань джинсов была сухая, но пальцы всё равно словно наткнулись на холод.
– Ты назвала меня по-другому.
– Да.
– Почему?
– Потому что Лида была не моя.
Тут бы ей закричать. Или встать. Или хотя бы отвернуться. Но тело выбрало другое. Алина просто сидела и слушала, как за ширмой плачет ребёнок, как кто-то шуршит пакетом, как по батарее стучит вода в трубах.
Слишком обычные звуки для такого разговора.
– А я? – спросила она.
Варвара смяла край сумки.
– Ты стала моя.
Ответ ударил не смыслом. Порядком слов.
Дина резко поднялась и отошла к окну.
– Это не ответ, – бросила она.
Варвара смотрела только на Алину.
– Я растила тебя. Ночами носила на руках. Температуру сбивала. Волосы тебе заплетала перед школой. Когда Павел ушёл, я одна всё тянула. Не потому, что должна была. Потому что уже не могла иначе.
Алина кивнула. Не соглашаясь. Просто чтобы рот не открылся раньше времени.
– А меня искали?
Варвара помолчала.
Через паузу сказала:
– Нет.
Всего одно слово.
Именно оно прозвучало фальшиво.
Не громко. Не заметно для чужих. Но Алина слишком хорошо знала, как мать ставит слова на место, когда говорит правду. Сейчас слово легло криво.
Глеб появился в дверях спортзала через полчаса. Волосы у него были уже совсем мокрые, сапоги в глине.
– К школе вода не подойдёт, – сказал он. – Но ваш дом отрезало. На ночь туда нельзя.
Алина встала.
– Она соврала.
Глеб глянул на Варвару, а следом на Дину у окна.
– Пойдём в коридор.
Они вышли к пустому кабинету труда. Там пахло фанерой, мелом и мокрыми варежками, которые кто-то сушил на батарее.
Глеб прислонился к подоконнику.
– Я не знаю всего. Честно.
– Но знаешь про поиск.
Он отвёл взгляд.
– Видел бумагу. Давно. Мельком. На столе у Варвары Петровны. Кажется, из района. Тогда я ещё не понял, про кого это. А позже понял, да поздно.
– Что было в бумаге?
– Что разыскивают ребёнка. Девочку. Приметы я не помню. Помню только дату и печать.
Алина закрыла рот ладонью, но не потому, что хотела скрыть лицо. Так было легче дышать.
– Почему ты молчал?
– Потому что мне было пятнадцать. А в следующий раз восемнадцать. Ещё через время двадцать. И каждый раз казалось, что я уже опоздал.
Из спортзала донёсся голос Дины:
– Мам!
Они вернулись сразу.
Варвары на раскладушке не было.
Сумки тоже.
На одеяле лежала только красная нитка.
Без ключа.
Алина схватила нитку первой. Её пальцы сразу поняли то, чего голова ещё не приняла. Мать вернулась в дом. За коробкой. За сундуком. За тем, что недоговорила.
Глеб выругался одними губами и побежал к выходу. Алина за ним. Дина вцепилась в рукав матери.
– Я с вами.
– Нет.
– Даже не начинай.
– Дина, ты остаёшься здесь.
– Я уже не ребёнок.
– Поэтому и остаёшься.
Дина разжала пальцы не сразу. И сунула матери в ладонь маленький фонарик.
– Тогда хотя бы это возьми.
У лодки вода была чёрной и тяжёлой. В ней качались куски веток, доска от чьего-то забора и белый таз, который почему-то плыл вверх дном, как шляпа. Глеб молча помог Алине сесть, оттолкнулся багром, и школа осталась за спиной вместе с голосами, окнами и светом.
К дому подошли с задней стороны. Крыльца уже не было видно. Только верхняя ступень мелькала под рябью, словно хотела исчезнуть, но ещё держалась.
Фонарик выхватывал из темноты косяк двери. Белая новая черта уже скрылась. Старая, почти стёртая, оставалась чуть выше воды.
Алина стиснула челюсть так, что заныло у уха.
– Она здесь.
Внутри было холодно и тихо. Не по-домашнему. Как будто дом сжал доски и слушал, что дальше. Вода ходила по полу, упиралась в табурет, покачивала веник у стены. От печи пахло мокрой золой, от кладовки сырым луком.
– Варвара Петровна! – крикнул Глеб.
Сверху что-то стукнуло.
Чердак.
Люк был открыт. С него капало прямо на стол.
Глеб полез первым. Алина за ним. Колено сразу промокло о перекладину, ладонь соскользнула по сырому дереву, и занозой впилось что-то тонкое, но она даже не остановилась.
На чердаке фонарик метался по балкам, по узлам, по мокрым доскам. У дальнего окна, на перевёрнутом ящике, сидела Варвара. Рядом стоял тот самый жестяной короб, а на коленях у неё лежала распоротая подкладка старого сундука.
– Вы с ума сошли, – выдохнул Глеб.
– Тише, – сказала она. – Найти надо.
– Что найти?
– Бумагу.
Алина подошла ближе. Вода на чердаке ещё не стояла, но сырость уже поднималась по дереву, и всё вокруг казалось скользким, ненадёжным.
– Какую бумагу?
Варвара подняла голову. Свет фонаря лёг ей на лицо, и Алина впервые увидела не упрямство, не привычную жёсткость, а такую усталость, будто мать тащила её на спине все эти годы и только сейчас опустила на землю.
– Ту, что не дала мне жить спокойно.
– Значит, она была.
– Была.
У Алины пересох рот.
– Меня искали?
Варвара кивнула. Один раз. Этого хватило.
Глеб отвернулся и тихо ударил кулаком по балке. Не сильно. Для себя.
– Читай, – сказала Варвара и протянула конверт.
Бумага была влажная по краям, но печать сохранилась. Алина развернула лист. Почерк был чужой, угловатый.
Гражданке Варваре Павловне...
Дальше буквы поплыли, а через секунду снова собрались в слова.
...если у вас действительно находится девочка, найденная у старого спуска...
...мать ребёнка, Кира Климова, обращалась...
...просим прибыть...
...вопрос устройства ребёнка...
Алина читала медленно. Не потому, что не видела. Просто каждое слово приходилось проталкивать внутрь отдельно.
Внизу под текстом стояла дата. Май 1984.
Не неделя. Не две.
Месяц спустя.
Она подняла глаза.
– Почему?
Варвара не отвела взгляд.
– Потому что к тому дню ты уже называла меня так, как никто никогда не называл.
– Как?
– Мама.
Слово прозвучало хрипло. Будто оно все эти годы лежало где-то глубоко и теперь вышло неохотно.
– Тебе был год, – продолжила Варвара. – Может, меньше. Ты цеплялась за ворот, спала только у меня на руках, а если я уходила в сени, поднимала крик на весь дом. Я тогда первый раз за долгое время вставала утром не потому, что надо, а потому, что в комнате кто-то ждал.
Алина держала письмо так крепко, что бумага затрещала у сгиба.
– И ты решила за всех.
– Да.
– За меня. За ту женщину. За весь остаток жизни. Просто так.
– Не просто так.
– А как?
Варвара сжала губы. Следом провела ладонью по подкладке сундука, где торчали нитки.
– Жадно.
Глеб тихо спустился на пол, опёрся спиной о балку и ничего не сказал.
Снизу в доме что-то глухо стукнуло. Вода толкнула дверь, и по стене пошла новая дрожь.
– Пора вниз, – сказал он.
Но Алина будто не услышала.
– Ты хоть поехала тогда в район?
– Нет.
– Ответила на письмо?
– Нет.
– А дальше?
– Через время пришло ещё одно. Я его сожгла в печи.
Слова упали между ними без звона. Сухо. И от этого стали ещё тяжелее.
Алина медленно села на край ящика напротив. Между ней и матерью лежали сундук, коробка и сорок два года, которые вдруг перестали быть цельными.
– Она приходила после этого?
– Один раз. Осенью. Уже в сапогах на меху. Худенькая. Стояла у калитки. Смотрела на окно. Я не вышла.
– Ты видела её?
– Через занавеску.
– И не вышла.
– Не вышла.
– Почему?
– Потому что если бы вышла, отдала бы тебя. А я уже не могла.
Снизу снова ударило. На этот раз сильнее.
Глеб поднялся.
– Всё. Разговор продолжите не здесь.
Он взял коробку. Алина сунула письмо под свитер, ближе к телу, словно там ему было безопаснее. Варвара встала последней. Руки у неё дрожали, но голос, когда она заговорила, оставался ровным.
– Алина.
Та не ответила.
– Я не прошу сейчас ничего.
– Правильно.
Больше она не сказала ни слова, пока они спускались, пока вода цеплялась за сапоги, пока Глеб выводил лодку от дома, стараясь не задеть столб ворот, который почти ушёл под тёмную гладь.
Дорога назад показалась длиннее. У школы по-прежнему горели окна. На берегу ждали двое мужчин с фонарями. Один помог Варваре выйти, второй принял коробку. Дина сбежала к воде первой.
– Мам?
Алина кивнула. И вдруг поняла, что не может выпустить письмо из рук, хотя ладонь уже свело.
Дина посмотрела на бабушку, на Глеба, на мокрый свитер матери, под которым бугрилась бумага, и ничего не спросила при всех. Только взяла Алину под локоть и повела в школу так, будто теперь ей самой надо было держать их обеих.
Ночь они провели без сна.
За ширмой кто-то кашлял. У двери скрипели сапоги дежурных. Дина уснула только под утро, свернувшись на боку лицом к стене. Варвара сидела на раскладушке напротив, с прямой спиной, и смотрела в пол. Иногда она шевелила пальцами, будто перебирала нитки, которых не было.
Алина читала письмо снова и снова. Там не было ничего особенного. Несколько сухих строк. Просьба явиться. Фамилия женщины. Адрес в районном посёлке. И одна приписка внизу, сделанная уже другой рукой: мать приезжала повторно.
Повторно.
Этого слова хватало, чтобы во рту становилось горько.
На рассвете дождь закончился. К полудню вода начала понемногу уходить. Люди оживились сразу, словно кто-то открыл окно. Пошли разговоры про двор, кур, картошку, мокрые паласы. Обычная жизнь возвращалась осторожно, с оглядкой, но всё же возвращалась.
Глеб подошёл к Алине на крыльце школы. В руках у него были два пластиковых стакана с чаем.
– Держи.
Она взяла один. Напиток был слишком сладкий, но именно это сейчас оказалось кстати.
– Ты знал фамилию?
– Нет. Только догадывался, что там не всё так, как говорят.
– А если бы я не полезла на чердак?
– Полезла бы позже. Или Дина. Такое всё равно не лежит спокойно до конца.
Алина усмехнулась краем рта. Без радости.
– Ты хорошо умеешь говорить то, что ничего не облегчает.
– Зато не врёт.
Они постояли молча.
Через минуту Алина спросила:
– Если бы я захотела найти ту женщину, с чего бы начала?
Глеб опустил глаза на письмо в её руке.
– С адреса. Если дом ещё стоит. С архивов. С тех, кто помнит.
– А если её уже нет там?
– Тогда начнёшь с того, что есть.
Она кивнула и отпила чай. Пластик хрустнул под пальцами.
Вечером пустили по домам тех, у кого вода сошла со двора. Их улица была в числе первых. Грязь чавкала под сапогами, забор блестел сырой доской, по огороду тянулись тёмные полосы. Дом стоял. Криво, устало, но стоял.
Внутри всё было не на своих местах. Табурет лежал на боку. Половик завернулся к стене. Вода оставила серую полосу на печи, на ножках стола, на дверном косяке.
Алина остановилась у входа.
Старая отметка сохранилась. Новая почти смылась.
Варвара подошла со спины, не касаясь её плеча.
– Я думала, эта черта уйдёт, и мне станет легче.
– Не стало?
– Нет.
Алина повернулась. Мать выглядела меньше обычного. Не ростом. Как-то иначе. Будто с неё сняли слой привычной твёрдости, и под ним оказалась та же кожа, те же руки, тот же возраст.
– Я не знаю, что мне с тобой делать, – сказала Алина.
– Ничего пока не делай.
– Удобно.
– Нет. Просто честно.
Из комнаты вышла Дина с тазом в руках. Поставила его у печи, оглядела обеих и сказала:
– Я на веранду тряпки вынесу. А вы либо говорите, либо не стойте так. От вас воздух звенит.
Она ушла, и в доме сразу стало слышно, как капает с подоконника на пол.
Алина достала письмо и положила на стол. Рядом, не разворачивая, положила браслет.
– Я поеду в район, – сказала она. – Не сегодня. Но скоро.
Варвара кивнула.
– Я понимаю.
– Нет, не понимаешь. Если бы понимала, не прятала бы это сорок два года.
Мать прикрыла глаза. Следом взяла тряпку и начала вытирать подоконник, хотя тот был почти сухой. Этот жест Алина знала с детства. Так Варвара всегда делала, когда слова кончались раньше, чем надо.
– Я могу поехать с тобой, – тихо сказала она.
– Нет.
– Хорошо.
– И ещё. Не говори больше никогда, что меня не искали.
– Не скажу.
Алина провела пальцем по косяку. Сначала по старой черте. Затем по новой. Мел чуть пачкал кожу.
С улицы донёсся голос Дины:
– Мам, тут яблоня выстояла!
Она вышла на крыльцо. Двор был весь в серых разводах, но яблоня у забора действительно стояла, встряхивая мокрыми ветками, как человек плечами после тяжёлой дороги.
Дина держала в руках мокрую ветошь и улыбалась не широко, а как-то упрямо, будто сама выбрала этому дню продолжаться.
– Видишь? – сказала она. – Значит, и мы разберёмся.
Алина посмотрела на дочь. Следом на дом. А после этого на дверь, в проёме которой стояла Варвара, маленькая, прямая, с пустыми руками.
Ничего не стало проще. Ничего не собралось обратно в тот вид, к которому она привыкла.
Но косяк был сухой, и на нём остались две отметки.
Алина провела по ним пальцами и не стёрла ни одну.