Все главы здесь
Глава 93
Настя вернулась в хату тихо, боясь потревожить установившуюся там тишину. Сразу подошла к бабке Лукерье, нагнулась к самому уху, ткнулась губами в платок и прошептала дрожащим голосом:
— Сказала, бабусь, Степе, што сродила Катя. Двойню. Больше — ни словечка. Как ты велела.
Лукерья кивнула, не отрываясь от дела. Она помешивала отвар в чугунке, медленно, размеренно, а сама будто не в хате была.
Настя постояла, помялась, потом вдруг выдохнула — и слова сами вырвались, снова шепотом, и теперь с испугом:
— Бабусь… а што… робяты-то… не Степкины у яе рази?
Лукерья вздрогнула, будто вернулась, резко обернулась. Взгляд у нее стал жесткий, холодный, как ножом резануло Настю.
— Цыц! — оборвала она. — Не твоева ума дело. Не суй нос, куды не надоть. Понямши?
Настя сразу побледнела, опустила глаза, кивнула:
— Звиняй мене, глупую, бабка Лукерья.
— Вона лучша, — продолжала знахарка уже глухо, указывая на чугунок, — отвар вари да подсобляй мене.
Чуть помолчав, бабка еще понизила голос:
— Катька шибко плоха. Не знай, вытянем аль нет.
Она бросила взгляд на кровать, где лежала Катя — неподвижная, с восковым лицом.
— И ишо, — добавила Лукерья, — думать надоть, как робят кормить. Молока-то у яе нету. Совсема. Я им нашево дала, водицей разбавила. Не дело энто, а што делать? Не знай!
Материнова бы лучша усево. Особливо девке. Та и вовся слабыя. Тянуть надоть. Обоих тянуть надоть… Мальчонка, хочь, Слава Господу, — ладнай родилси. И то хлеб.
В хате снова стало тихо. Только булькал отвар да в светлице тонко пискнула девчушка. Настя тут же кинулась к ней. Через минуту вышла, кивнула. Хорошо, мол, все, спят мальцы.
А затем сжала губы покрепче, поругав себя за лишние вопросы и любопытство. Уже давно бабка сказала ей: «Самоя лишнее у нашем деле — любопытство. Никада не суй свой нос туды, иде тебе делать неча!»
Девушка вздохнула и пошла к печи — варить, греть, делать все, что будет велено. А в голове у нее стучало одно и то же, упрямо, страшно: «Токма бы выжиля! Хочь ба усе!»
Она так любила Степу, что желала ему счастья любой ценой. Настя хорошо понимала, что если не станет Кати, Степан будет страдать. Она не хотела этого, а потому каждую минуту обращалась к Богу с молитвой: ее губы все время шевелились. Настя произносила: «Господи, помилуй Катю и деток яе! Спаси, сохрани и исцели рукамя нашимя с бабкой Лукерьей!»
…Ночь в хате стояла густая, неподвижная, страшная своим гробовым молчанием. Огонек лучины коптил, тень от него дрожала по стенам.
Лиза сидела у кровати, не двигаясь. Катя лежала тихо, слишком тихо — грудь едва поднималась, губы пересохли, волосы прилипли ко лбу, мокрые от пота. Лиза держала дочку за руку, боясь отпустить хоть на миг. Она хотела в туалет, хотела есть и пить, но все это отошло на второй план. Она не отходила от дочери весь день и вот уже почти всю ночь.
— Дыши, дитя… — шептала она, почти беззвучно. — Дыши… мамка тут…
Она даже забыла про внуков.
За ними, как за своими собственными детьми, смотрела Настя: пеленала, кормила, качала.
Когда дети засыпали, она тоже ложилась рядом, свернувшись калачиком. Лицо у нее было серое от усталости, губы даже во сне шептали молитву. Она не слышала ни посторонних шорохов, ни чужого дыхания — спала так, как спят только матери. Она слышала только детей, хоть они и были тоже чужими.
Мальчик и девочка лежали рядом. Девочка — крошечная, словно птенчик. Лицо бледное, губки чуть посиневшие. Она почти не плакала, а лишь попискивала — сил не было. Только иногда тихо, почти неслышно вздыхала, и от этого вздоха у Насти каждый раз сжималось сердце.
Мальчонка был другой: кричал громко и требовательно чуть хриплым голосом, хорошо сосал тряпицу, смоченную в козьем молоке, разбавленном водой.
Бабка Лукерья дремала сидя на лавке, прислонившись к теплой печи. Голова ее клонилась на грудь, руки лежали на коленях, но сон был чуткий — не старушечий, а сторожевой. Такой сон не уводит в мир сновидений, а только притворяется.
Вдруг мальчишка закряхтел тихо, потом закричал громко, сердито, на всю хату. Настя вскочила и кинулась в горницу за молоком, что грелось на печи.
Бабка тоже вскинулась мгновенно. Сон слетел с нее как не бывало.
— Ишь ты… — пробормотала она. — Сила есть.
Она тихонько отодвинула Настю от печи:
— Ляг, дитя, отдыхай. Намаесси ишо с имя. Я сама.
Она взяла тряпицу, смочила ее молоком, аккуратно свернула и сунула ребятенку в рот. Тот схватил губами, причмокнул, засосал жадно, сильно.
Крик стих. В хате снова стало тихо — только дыхание, свет лучины да редкий вздох Кати.
Бабка смотрела на детей и чувствовала, как страх медленно, тяжело разливается внутри.
«Ентот точно выживеть… — думала она, глядя на мальчика. — А девка?»
…Утро пришло незаметно. Не светлое — а серое, глухое. Дождь кончился, за ночь он вымыл двор, и теперь по земле тянуло сыростью и холодом.
Катя не пришла в себя. Дыхание у нее стало ровнее, но было совсем слабое. Лицо посерело, губы побелели. Лиза за ночь ни разу не прилегла — так и сидела, согнувшись у кровати, ловя каждый вдох дочери, боясь моргнуть.
— Лучше не стала… — тихо сказала бабка Лукерья, словно сама себе. — И хужей пока не стала.
Она поднялась тяжело, как старуха поднимается не телом — волей. Перекрестила Катю, детей, Настю, Лизу — всех разом.
— Я к Тихону схожу, — сказала коротко. — Надоть мене.
Никто не спросил — зачем. Не смели.
Степан не ложился. Он сидел в хате деда Тихона, одетый. Услышав шаги в сенях, вскочил так, что лавка глухо скрипнула.
— Бабусь! — кинулся он к Лукерье. — Как Катя? А дети? Живы? Позволь мене… хочь глянуть?
Он говорил быстро, захлебываясь словами, схватив бабку за руку.
Лукерья посмотрела на него долго, тяжело. Потом медленно покачала головой.
— Низя покамест. Ни к ей, ни к робятам. Потерпи чутка.
Степан будто осел, но не отступил.
— Как она? — выдавил. — Скажи мене прямо. Не таиси.
— Плохо, Степка, — сказала бабка ровно. — Не легкое енто дело. Мы с ей покамест держимси, а как дальша — не от мене зависи.
Он сжал руки, побледнел.
— А робята?
— Живы.
Помолчала и добавила:
— За их молитьси надоть. И за Катю — молитьси, усем приютом.
Степан вскинул голову.
— Я буду! Чичас жа! Усей душой буду!
— И имена пора давать. Без имени дитя — как без защиты.
Она перекрестилась.
— Я пришла за ентим. И ишшо,— тут она посмотрела ему прямо в глаза. — Ехай, Степка. Хочь у наше Кукушкино, хочь ишшо куды. Кормилицу вези.
— Кормилицу? — он даже шагнул к ней.
— Да. Бабу с молоком.
Обещайси ей, што хошь. Деньги, харчи, крышу. Златые горы обещайси — да вези. Особливо девке. Та шибко слабыя.
Степан молчал секунду, потом резко кивнул.
— Привезу. Клянуси тебе чичас. Хочь с краю света.
— Гляди, — сказала Лукерья. — Время не ждеть. С краю не надоть. Ближа найдешь.
И уже тише добавила:
— А я пойду. Молитьси будем.
Она повернулась к выходу.
— Бабусь… — окликнул он, почти шепотом. — Катя… выживеть?
Лукерья не обернулась.
— На усе воля Божья, — сказала только. — А ты делай свое.
И вышла.
А Степан остался стоять посреди хаты — уже не мужик, не хозяин, а просто человек, у которого за одну ночь стало слишком много, чтобы потерять.
Благодарю вас за поддержку
можно здесь
Татьяна Алимова