Анисья очнулась на знакомых полатях. Над ней склонялось лицо Меланьи, освещенное слабым огоньком лучины. Старуха прикладывала к ее лбу мокрую тряпицу, что-то бормоча.
— Жива? — спросила Меланья, заметив, что Анисья открыла глаза.
— Жива, — прошептала та. — Ваня… где Ваня?
Анисья очнулась на знакомых полатях. Над ней склонялось лицо Меланьи, освещенное слабым огоньком лучины. Старуха прикладывала к ее лбу мокрую тряпицу, что-то бормоча.
— Жива? — спросила Меланья, заметив, что Анисья открыла глаза.
— Жива, — прошептала та. Губы потрескались, язык прилип к нёбу. — Ваня... где Ваня?
— Дома у матери. Цел. Напуган только, но это пройдет. — Меланья помолчала. — Ты три дня без памяти лежала. Мы уж думали, все.
— Три дня?
— Три. Егор приходил, расспрашивал. Мы сказали — нашла ребенка в яме, больше ничего не знаем.
Анисья приподнялась на локтях. Голова кружилась, но мысли прояснились. Она вспомнила все: яму, плач, и фигуру на опушке, которая смотрела, как она уходит.
— Меланья Власьевна, — сказала она, понизив голос, — там, в лесу, я нашла кое-что еще. Не только Ваню.
Она сунула руку за пазуху — фляга была на месте. Вытащила ее, показала старухе.
Меланья взяла флягу, повертела в руках. Лицо ее, и без того морщинистое, стало жестким, словно вырезанным из дерева.
— Немецкая, — сказала она глухо. — Откуда?
— В дупле березы лежала. Там, где валенок нашли. Кто-то прятал.
— Может, с войны осталась. У нас тут всякого хлама полно.
— Нет, — покачала головой Анисья. — Я в лагере на таких флягах воду носила для охраны. Я их на ощупь узнаю. Эта — не старая. Ей год, может, два. И заржавела она не от времени, а от того, что в сырости лежала.
Меланья положила флягу на стол.
— Ты думаешь, это немец? Здесь, в Каменке?
— Не знаю. Но кто-то детей ворует. Кто-то, кто умеет прятаться в лесу. Кто-то, кто носит немецкую флягу. — Анисья помолчала. — И еще. В яме, куда я спустилась, пахло хлебом. Свежим. Значит, тот, кто держал там Ваню, приходил не только запугивать. Он его кормил. Зачем?
— Чтобы живой был, — тихо сказала Меланья. — Чтобы не умер. Значит, он ему нужен был живой.
— Для чего?
Старуха не ответила. Она подошла к окну, глядя на заснеженную улицу.
— Сейчас в Каменке говорят только об одном, — сказала она. — О том, что ты ребенка спасла. Те, кто раньше на тебя косился, теперь по-другому смотрят. Глафира в церковь сходила, свечку за твое здоровье поставила. А Марья Дроздова молчит, но тоже уже не лается.
— А Егор?
— Егор приходил. Хотел с тобой поговорить, но ты без памяти была. Сказал, что хочет в лес сходить, на то место, где ты Ваньку нашла. Только без тебя не пойдет — ты одна знаешь, где искать.
— Пойду, — сказала Анисья, пытаясь встать. Ноги не слушались, но она заставила себя спуститься с полатей. — Сегодня же.
— Куда ты? Оклемайся сначала.
— Некогда. — Анисья натянула валенки. — Тот, кто держал Ваню, знает, что его нашли. Он может замести следы. Или... у него могут быть другие дети.
Меланья перекрестилась.
— Ты думаешь, он и Петьку Морозова и Ленку Козину тоже... туда?
— Не знаю. Но надо проверить.
Она накинула тулуп и вышла. На улице было морозно, но солнце уже пробивалось сквозь тучи. Снег искрился, и Анисья зажмурилась на секунду — слишком ярко после трех дней в полутьме избы.
До дома Егора она дошла быстро. Председатель жил на той же улице, в крепкой избе, но выглядела она неухоженной — крыльцо не чищено, дрова не колоты. Сказывалось отсутствие хозяйки.
Егор открыл сам. Увидев Анисью, нахмурился, но посторонился.
— Заходи. Только тихо — Настасья моя спит. Доктор из района приезжал, микстуру прописал. Спит впервые за три дня.
Анисья вошла. В избе было жарко натоплено, пахло лекарствами. В углу, на кровати, лежала женщина с бледным лицом, и даже во сне ее лицо было напряженным, страдающим.
— Рассказывай, — сказал Егор, присаживаясь к столу. — Где ты нашла Ваньку? И что там было?
Анисья рассказала все, кроме фляги. О фляге она решила пока молчать — нужно было понять, кому можно верить. Егор слушал внимательно, иногда переспрашивал.
— Яма, говоришь. Прикрытая доской. — Он потер лицо руками. — И ты думаешь, Петька мог быть там же?
— Мог. Или в другом месте. Нужно идти туда сейчас, пока снегом не замело.
— Пойдем. — Егор встал, взял винтовку. — Только ты показывай дорогу. Я тот лес знаю вдоль и поперек, но такой ямы не встречал.
Они вышли вдвоем. Егор шагал быстро, широко, Анисья едва поспевала. Мороз щипал лицо, но идти было легче, чем три дня назад — силы понемногу возвращались.
У опушки Егор остановился.
— Сюда, говоришь?
— Да. Я запомнила дорогу. Вон то упавшее дерево.
Они свернули с тропы. Анисья шла по памяти, ориентируясь на приметы: кривая сосна, пень с двумя вершинами, замерзший ручей. Вот и упавшее дерево.
— Здесь, — сказала она.
Но ямы не было.
На месте, где три дня назад зияла черная дыра, теперь лежал ровный слой снега. Кто-то засыпал яму, утрамбовал, заметал следы. И доска, и камни, и запах хлеба — все исчезло.
Егор опустился на колено, разгреб снег. Под ним оказалась мерзлая земля. Плотная, как камень.
— Кто-то поработал, — сказал он глухо. — И не вчера. Сегодня ночью или утром. Пока ты лежала без памяти, он успел все зачистить.
Анисья огляделась. Следов вокруг не было — только их собственные. Но она знала, что следы были. Просто их замели. Или...
Она посмотрела в сторону леса. Там, в глубине, чернела какая-то постройка. Старая охотничья избушка, каких в здешних лесах было много.
— Егор, — сказала она. — А что там?
— Сторожка. Давно заброшенная. Еще до войны там лесник жил, а потом ушел. Пустует.
— Надо проверить.
— Проверим, — кивнул он. — Но осторожно.
Они пошли к сторожке. Дверь была прикрыта, но не заперта. Егор толкнул ее плечом, держа винтовку наготове.
Внутри было темно и холодно. Пахло сыростью, мышами и... хлебом. Тем самым запахом, который Анисья почувствовала в яме.
— Здесь кто-то был, — сказала она. — Недавно.
Егор чиркнул спичкой. В слабом свете они увидели грубо сколоченный стол, на котором стояла миска с засохшей кашей, и кучу тряпья в углу. На тряпье — детский валенок. Второй.
Егор схватил его, прижал к груди. Лицо его исказилось.
— Петькин, — выдохнул он. — Я эти валенки сам ему к зиме подшивал. — Он огляделся, зажег еще спичку. На стене, прибитая гвоздем, висела карта. Старая, довоенная, с пометками. И на ней — красный крест, нарисованный карандашом, прямо на месте Каменки.
— Что это? — спросила Анисья.
— Не знаю. — Егор сорвал карту со стены, сунул за пазуху. — Но я это в сельсовет отнесу. В район сообщу.
— Не торопитесь, — сказала Анисья. — Сначала надо понять, кто это делает. Если вы сообщите в район, приедут люди, начнут шум. А тот, кто прячет детей, уйдет. Или...
— Или что?
— Или сделает так, что их больше никогда не найдут.
Егор посмотрел на нее тяжелым взглядом.
— Ты что-то знаешь. Я вижу. Говори.
Анисья помолчала. Потом достала из-за пазухи флягу и протянула ему.
— Это я нашла в дупле березы, где валялся Ванечкин валенок.
Егор взял флягу, повертел. Увидел орла и свастику. Лицо его стало белым, как снег за окном.
— Немец, — прошептал он. — Здесь, в Каменке? Немец?
— Не знаю. Может, немец. Может, наш, кто флягу носит как трофей.
— Кто из наших будет детей в ямы прятать? — голос Егора стал жестким. — Нет, это диверсант. Оставшийся с войны. Я в районе слышал, такие по лесам бродят. Из бандеровцев или из власовцев.
— Или просто человек, — тихо сказала Анисья. — Которому зачем-то нужны дети.
Егор сунул флягу в карман шинели.
— Я должен сообщить. В район. Это дело государственной важности.
— Сообщите, — согласилась Анисья. — Но дайте мне день. Я хочу сама найти его.
— Зачем?
— Потому что если я найду его первая, то смогу спросить. Где остальные дети. И может быть, они еще живы.
Егор колебался. Потом кивнул.
— Один день. Завтра вечером — если не найдешь, я еду в район.
Они вышли из сторожки. Смеркалось. Лес стоял черный, молчаливый, и Анисья чувствовала, что за ними кто-то следит. Тот, кто смотрел на нее три дня назад.
Она обернулась. Никого.
Но на снегу, метрах в пятидесяти от сторожки, она заметила свежие следы. Крупные, мужские, уходящие вглубь леса.
— Егор, — позвала она тихо. — Посмотри.
Он подошел, посмотрел. Следы вели в чащу, теряясь среди деревьев.
— Оставайся здесь, — сказал он, передергивая затвор. — Я пойду.
— Нет. — Анисья схватила его за рукав. — Не надо. Он уйдет. Он знает лес лучше нас. А если вы пойдете за ним, он может... сделать что-то с детьми.
— С какими детьми? Петьки здесь нет.
— Но есть другие. Я чувствую.
Егор остановился. Долго смотрел в темноту, потом опустил винтовку.
— Ладно, — сказал он с трудом. — Один день. Завтра — все.
Они вернулись в Каменку, когда на улицах уже зажгли редкие огни. У дома Меланьи Анисья попрощалась с Егором и вошла в избу.
Старуха сидела за столом, перебирала крупу. Увидев Анисью, покачала головой.
— Ну что?
— Пусто. Яму засыпали. Но мы нашли сторожку, где держали Ваню. И валенок Петькин.
Меланья отложила крупу.
— Значит, живой, может. — В ее голосе прозвучала надежда. — Если валенок там, значит, и он там был.
— Был. Но где теперь — неизвестно.
Анисья села к столу, устало опустив руки.
— Меланья Власьевна, — сказала она после долгого молчания. — Я должна вам кое-что сказать. То, что я никому не говорила. То, из-за чего меня могут убить, если узнают.
Старуха подняла на нее глаза.
— Говори. Я никому не скажу.
Анисья глубоко вздохнула. Слова шли тяжело, как камни.
— В лагере я прятала ребенка. Немецкого мальчика. Сына эсэсовца, которого расстреляли за то, что он помогал заключенным. Мальчика должны были отправить в приют для детей эсэсовцев, но я спрятала его в бараке. Носила ему еду. Прятала от обысков. Полтора года. Пока лагерь не освободили.
Меланья слушала молча, не перебивая.
— Его звали Карл. Ему было пять лет. Когда пришли американцы, я отдала его в их полевой госпиталь. Сказала, что нашел в развалинах. Я не знаю, что с ним стало. Но я спасла его. — Голос Анисьи дрогнул. — Я спасла немецкого ребенка. А своих спасти не смогла.
В избе было тихо. Слышно было только, как потрескивает лучина.
— И ты думаешь, — медленно сказала Меланья, — что тот, кто ворует детей в Каменке, как-то связан с этим?
— Не знаю. Но я чувствую. Тот, кто прячет детей, не убивает их. Кормит. Прячет. Это не зверь. Это человек, который зачем-то хочет их спрятать. Как я спрятала Карла. — Она помолчала. — Я должна найти его. И спросить. Может быть, я смогу его понять.
Меланья долго смотрела на нее. Потом встала, подошла к божнице, перекрестилась.
— Господь тебе судья, Анисья, — сказала она. — За то, что спасла дитя. Немецкое, русское — неважно. Дитя есть дитя. А то, что ты своих не спасла... ты ж не знаешь, может, и спасла бы, если б была рядом.
— Я была далеко.
— Значит, так судьба. — Меланья вернулась к столу, положила руку на Анисьину. — А то, что ты сейчас детей наших ищешь — это тебе искупление. Или не искупление, а просто жизнь. Так и живем.
Анисья подняла голову. В глазах ее стояли слезы — первые за много лет.
— Я боюсь, — призналась она. — Боюсь, что когда люди узнают про Карла, они меня не поймут. Решат, что я предательница.
— Не узнают, — твердо сказала Меланья. — Я никому не скажу.
— Я сама скажу. — Анисья вытерла слезы. — Когда найду того, кто прячет детей. Если он окажется... если я права... тогда я скажу правду. Всю. И пусть люди решают.
— Зачем? — почти закричала Меланья. — Зачем тебе это?
— Затем, что если я буду молчать, я никогда не докажу, что я не предательница. Ни себе, ни другим. А если я скажу правду и они меня осудят... значит, так и надо. Но я не хочу больше врать.
Она встала, подошла к окну. На улице было темно, но где-то в конце села мелькали огоньки.
— Завтра я пойду в лес одна, — сказала она. — Тот, кто прячет детей, знает, что я их ищу. Он видел меня. Он не тронул меня, когда я уходила с Ваней. Значит, он не хочет убивать. Или... не может. Я найду его. Я должна.
— Я с тобой, — сказала Меланья.
— Нет. Вы старая, вам тяжело. И если что случится...
— Если что случится, так вместе и случится, — отрезала старуха. — Не спорь. Я в этом лесу каждый гриб знаю. А ты одна заблудишься.
Анисья хотела возразить, но Меланья уже начала собираться — достала из сундука второй тулуп, теплые рукавицы, топор небольшой.
— Идем сейчас, — сказала она. — Пока ночь. Он не ждет, что мы ночью пойдем.
— Но темно же.
— А мы с огнем. И с Богом.
Они вышли в ночь. Месяц только начинал всходить, освещая снег слабым серебряным светом. Деревня спала, только изредка лаяли собаки.
У опушки Меланья остановилась, перекрестилась на невидимые в темноте купола сельской церкви.
— Прости нас, Господи, — прошептала она.
И они вошли в лес.
***
Лунный свет пробивался сквозь голые ветви, ложась на снег причудливыми тенями. Анисья и Меланья шли молча, стараясь ступать бесшумно. Старуха, несмотря на возраст, двигалась по лесу уверенно, словно всю жизнь только и делала, что бродила здесь ночами.
— Туда, — шепнула Меланья, указывая на едва заметную тропу, уходящую вглубь. — Эта тропа к старому кордону выводит. Там еще до революции лесник жил, потом пустовало. А в войну партизаны, говорят, прятались.
— Откуда знаете? — так же тихо спросила Анисья.
— Я здешняя. Мне лес про все секреты рассказал. — Меланья усмехнулась в темноте. — Ты думаешь, если я травы собираю, то только по грибы хожу? Я каждую тропку знаю. Каждый овражек.
Они шли около часа. Лес становился гуще, деревья — старше. Наконец впереди показалось что-то темное — низкое, приземистое строение, почти вросшее в землю.
— Кордон, — прошептала Меланья. — Только крыша видна.
Они остановились за толстой сосной. Анисья всматривалась в темноту. Из трубы кордона, как ни странно, вился слабый дымок. Значит, там кто-то был.
— Живет, — сказала она. — Топится.
— Или недавно топил, — поправила Меланья. — Дымок слабый.
В этот момент снег под ногой Анисьи предательски хрустнул. Звук показался оглушительным в ночной тишине. Она замерла, но было поздно.
Внутри кордона что-то грохнуло. Потом наступила тишина.
— Услышал, — выдохнула Меланья.
— Надо идти, — решительно сказала Анисья. — Мы пришли не прятаться.
Она вышла из-за дерева и направилась к кордону. Меланья, помедлив, последовала за ней.
Дверь была тяжелой, обитой ржавым железом. Анисья толкнула ее — она поддалась не сразу, со скрипом.
Внутри было темно. Пахло дымом, хлебом и еще чем-то кислым, тревожным. Анисья сделала шаг, другой. Меланья зажгла принесенную с собой лучину.
Слабый свет выхватил из темноты грубый стол, на котором стояла миска и кружка. В углу — нары, застеленные тряпьем. И больше никого.
— Ушел, — сказала Меланья.
— Нет. — Анисья почувствовала это спиной — чужое дыхание, напряжение. — Он здесь.
Она медленно повернулась. В дальнем углу, за печью-буржуйкой, что-то шевельнулось. Темная фигура, прижавшаяся к стене.
— Выходи, — сказала Анисья спокойно. — Мы не причиним тебе зла.
Молчание. Потом скрип половиц, и из тени выступил человек.
Он был высок, худ до невозможности, одет в рваный тулуп и немецкие кирзовые сапоги, явно не по размеру. Лицо скрывала грязная повязка, из-под которой торчала нечесаная борода. Но глаза... глаза были молодые, голубые, и в них плескался такой страх, что у Анисьи сжалось сердце.
— Не подходите, — голос у него был хриплый, сорванный. — У меня нож.
В руке его действительно блеснуло лезвие. Но Анисья видела, как дрожат его пальцы.
— Мы не враги, — повторила она. — Мы из Каменки. Я — Анисья. Это Меланья Власьевна. Мы ищем детей.
При слове «дети» человек дернулся, словно его ударили.
— Нет здесь никаких детей, — сказал он слишком быстро. — Уходите.
— Ванька Коршунов был в яме. Мы его нашли. Он рассказал про «страшного дядю». Это вы его туда посадили?
Молчание было ответом.
— Зачем? — спросила Анисья. — Зачем вы прячете детей?
Человек снял повязку. Анисья увидела изможденное, бледное лицо, глубокие впадины под глазами. И страшный шрам, пересекающий левую щеку от уха до подбородка.
— Зачем? — переспросил он. Голос его вдруг стал громче, в нем появилась злость. — А вы зачем своих детей бросаете? Зачем они по детдомам мыкаются? Зачем по улицам бегают без присмотра, голодные, холодные?
— Какое вам дело? — спросила Меланья, крепче сжимая топор.
— Такое же, как и вам. — Он опустил нож, но не выпустил из рук. — Я их спасаю.
— От чего? — Анисья сделала шаг вперед. — От войны? Она кончилась.
— Для кого кончилась, а для кого нет. — Человек усмехнулся криво, и шрам на его лице дернулся. — Вы думаете, с немцами кончилось? Сейчас свои хуже немцев. Вон, председатель ваш из района — Фрол Савельев. Знаете, как он детдомовских детей в сорок пятом распределял? Кому в работники, кому... — Он замолчал, стиснул зубы.
— Что вы знаете про Фрола Савельева? — спросила Анисья, чувствуя, как внутри все холодеет.
— Знаю. Я при нем работал в районе после войны. Санитаром в детдоме. А потом... потом увидел, как он девочек увозит. Маленьких. В город. Кому-то передает. Я сказал — уволили. И пригрозили, что если пикну — отправят в лагеря. Я и ушел. В лес.
Анисья слушала, и в голове ее складывалась страшная картина. Детдом. Пропавшая Маня. Пропавшие дети в Каменке.
— Девочек? — переспросила она. — Каких девочек?
— Маленьких. Сирот. Никому не нужных. — Голос его дрогнул. — Я одну хотел спасти. Ленку Козину. Она с горки каталась, а он за ней следил. Я ее раньше схватил, в лес увел. Спрятал. Потом Петьку Морозова — его мать в больнице, отец по лесу шастает, а за ним никто не смотрит. А Ваньку Коршунова... его мать сама не своя, он тоже без присмотра. Я хотел их уберечь. Спрятать. А потом... потом не знал, что делать.
— Вы их держали в яме? — голос Меланьи стал жестким.
— Там теплее. Я им еду носил. Они не мерзли. Я же не зверь.
— А сейчас они где? — Анисья подступила ближе.
Человек молчал, глядя в пол.
— Где дети? — повторила она.
— В безопасном месте. Я их перепрятал, когда вы Ваньку нашли. Я понял, что вы меня ищете.
— Покажите.
— Нет. — Он поднял голову, и в глазах его появилась решимость. — Вы их заберете. Отдадите в детдом. А там их... — Он не договорил.
— Я не отдам их в детдом, — сказала Анисья. — Я найду им место. Я сама... — Она запнулась, потом выдохнула: — Я сама потеряла дочь. Она была в детдоме. И пропала. Может быть, ее тоже... увезли. Как вы говорите.
Человек посмотрел на нее с удивлением.
— Вы?
— Я. Меня зовут Анисья Митрофанова. Мою дочь Маню отправили в детдом из Каменки. Она пропала в сорок пятом. Если вы знаете что-то про Фрола Савельева... скажите.
Он долго смотрел на нее. Потом опустился на нары, закрыл лицо руками.
— Я не знаю про вашу дочь. Я при нем только с осени работал. Но я видел, как увозили. Двух девочек. Одну звали Лена, другую... другую не помню. Маленькая, светленькая.
У Анисьи подкосились ноги. Она села на табурет, стоявший у стола.
— Светленькая, — повторила она. — Моя Маня светленькая была.
— Может, она. Не знаю. — Он поднял голову. — Я хотел остановить. Но меня скрутили, избили. Сказали — если слово скажу, убьют. Я и ушел в лес. А потом... потом решил, что хоть этих спасу.
— Как вас зовут? — спросила Меланья, опуская топор.
— Тимофей. Тимофей Кузьмич Берестов. Я из-под Воронежа. На фронте был, в плен попал, бежал. Потом в партизанах. После войны в районе осел. А теперь вот...
— Тимофей, — сказала Анисья. — Покажите, где дети. Мы их не отдадим Фролу. Я обещаю.
— Чем вы можете обещать? Вы сами — никто. Без документов, без дома.
— Она правду говорит, — вмешалась Меланья. — Я за нее поручусь. И Егор Морозов за нее поручится. Он своего Петьку ищет. Он не отдаст сына ни в какой детдом.
При упоминании Егора Тимофей напрягся.
— Он меня убьет, — сказал он тихо. — Когда узнает, что я его сына прятал.
— Не убьет, — твердо сказала Анисья. — Потому что вы его спасли. От Фрола.
Тимофей колебался. Потом встал, подошел к печи, отодвинул какую-то доску. За ней оказалась ниша, выложенная кирпичом. Он сунул руку внутрь, достал фонарь — старый, керосиновый, — зажег.
— Идемте, — сказал он. — Только тихо.
Они вышли из кордона. Тимофей повел их не по тропе, а напрямик, через сугробы. Шел он быстро, уверенно, хотя хромал на правую ногу. Через полкилометра они вышли к старому оврагу, заросшему кустарником. У самого дна, под корнями упавшего дуба, чернел лаз.
— Здесь, — сказал Тимофей. — Я их туда перевел, когда вы Ваньку нашли.
Он опустился на колени, постучал по доске, прикрывающей лаз. Три раза, потом два.
— Тимофей? — раздался тонкий голос из темноты.
— Я. Открывайте.
Доска отодвинулась. Из лаза показалась голова — мальчик лет десяти, вихрастый, с испуганными глазами.
— Петя? — спросил Тимофей.
— Я. — Мальчик огляделся, увидел Анисью и Меланью, попятился. — Это кто?
— Это хорошие. Они пришли вас забрать.
— К папе? — Голос мальчика задрожал. — Вы к папе меня отведете?
— Отведем, — сказала Анисья, опускаясь на колени. — Обязательно отведем.
Она заглянула внутрь. Землянка была небольшой, но чистой. На земляном полу — сено, накрытое старым одеялом. В углу — запас продуктов: сухари, крупа, несколько картофелин. И две девочки — одна лет семи, вторая помладше, лет пяти, обе светловолосые, обе смотрят на Анисью большими, перепуганными глазами.
— Лена? — спросила Анисья. — Лена Козина?
Старшая девочка кивнула, прижимая к себе младшую.
— А это кто?
— Это Зойка, — сказала Лена. — Ее Тимофей потом принес. Она из соседней деревни. Ее никто не ищет.
Анисья перевела взгляд на Тимофея. Тот стоял, отвернувшись.
— Их надо отвести домой, — сказала она. — Сегодня же.
— Не пойдут они, — глухо ответил он. — Я им сказал, что там плохо. Что их обидят.
— А вы? — Анисья встала, посмотрела ему в лицо. — Вы их не обижали?
— Я? — Он вскинул голову, и в глазах его вспыхнула обида. — Я их кормил. Я их грел. Я им сказки рассказывал, чтобы не боялись. Я... я им отца заменить хотел. — Голос его сорвался. — У меня самого дети были. Две девочки. В сорок втором под Воронежем погибли. Бомбежка. Я не успел их вывести. Не успел.
Анисья закрыла глаза. Она поняла. Поняла всё: и почему он крадет детей, и почему прячет, и почему не может их отпустить.
— Тимофей, — сказала она мягко. — Я понимаю. Я тоже потеряла детей. Но так нельзя. Их матери ждут их. Их отцы ищут. Вы не можете заменить им всех. Вы можете только помочь им вернуться.
— А если их там ждет Фрол? — почти закричал он. — Если он их заберет?
— Не заберет. — Голос Меланьи прозвучал твердо. — Мы Егору скажем. Он председатель. Он разберется с Фролом.
— Егор своих ищет. Он меня не простит.
— Простит. Ради сына простит.
Тимофей молчал долго. Потом опустился на колени перед лазом.
— Петя, — сказал он. — Лена. Зоя. Выходите. Эти тети отведут вас домой. К мамам. К папам.
Девочки заплакали. Петя вылез первым, держась за руку Анисьи. За ним — Лена, таща за собой Зойку.
— А вы? — спросил Петя, глядя на Тимофея. — Вы с нами?
— Нет, Петя. Я останусь.
— Но вы же обещали, что мы вместе будем.
— Я ошибся, — голос Тимофея дрогнул. — Твое место с отцом. А я... я чужой.
Анисья смотрела на них, и в груди у нее что-то разрывалось. Она знала это чувство — когда хочешь удержать, но понимаешь, что должен отпустить.
— Тимофей, — сказала она. — Идите с нами. Я поговорю с Егором. Объясню.
— Не надо. — Он поднялся, отряхнул колени. — Я знаю, что меня ждет. Но детей не трогайте. Пусть живут.
Он повернулся и быстро пошел в лес, не оглядываясь. Анисья хотела броситься за ним, но Меланья схватила ее за руку.
— Не надо, — сказала старуха. — Не сейчас. Сначала детей в деревню.
Анисья посмотрела вслед уходящему человеку. Его фигура таяла в темноте, и в этом было что-то невыносимо знакомое — то, как он уходит один, никому не нужный, сжимая в руке нож, который не смог применить.
— Пойдемте, — сказала она детям, беря за руки Петю и Лену. — Пойдемте домой.
В Каменку они вошли под утро. Первым их встретил Егор — он не спал, сидел на крыльце с винтовкой на коленях. Увидев процессию, он вскочил, побежал навстречу.
— Петя! — закричал он, и в этом крике было столько боли и надежды, что Анисья заплакала.
Отец и сын упали в снег, обнимаясь. Петя плакал, что-то говорил, но слов не было слышно. Егор прижимал его к себе, гладил по голове, и плечи его тряслись.
Лену увели к матери — та уже бежала по улице, растрепанная, в одной рубахе, не чуя холода. Зойку Меланья взяла за руку и повела к себе — обогреть, накормить, а потом искать родных.
Анисья осталась одна посреди улицы. Люди выходили из домов, смотрели, крестились. Кто-то плакал, кто-то улыбался.
— Спасла, — говорили они. — Наша-то, Анисья, спасла.
Но Анисья смотрела в сторону леса. Там, в темноте, остался человек, который тоже спасал. Только по-своему. И теперь ему не будет прощения.
— Егор, — позвала она, когда тот поднялся с сыном на руках. — Нам надо поговорить.
Он кивнул, передал Петю какой-то бабе и подошел.
— Кто это был? — спросил он. — Кто взял моего сына?
Анисья глубоко вздохнула.
— Это был солдат. Тимофей Берестов. Он не хотел зла. Он... он спасал их. От Фрола Савельева.
Егор побледнел.
— От Фрола? При чем тут Фрол?
— Он знает, куда пропадают дети из детдома. Знает, куда увезли мою Маню. — Анисья посмотрела ему в глаза. — Вы должны ему помочь, Егор. Он не преступник. Он такой же, как мы. Потерявший всех.
Егор молчал долго. Потом перевел взгляд на сына, который сидел на снегу, обнимая чью-то собаку, и смеялся — впервые за полгода.
— Ладно, — сказал он глухо. — Рассказывай все. И про Фрола, и про этого Тимофея. А потом... потом пойдем в лес. Вместе.
Анисья кивнула. Она знала, что самое трудное еще впереди. Ей придется рассказать не только о Тимофее. Ей придется рассказать о себе.
И она была готова.
***
Утро только начиналось, когда Анисья и Егор вошли в избу Меланьи. Старуха уже хлопотала у печи, усадив Зойку за стол с миской горячей каши. Девочка ела жадно, забыв про ложку, черпая прямо руками, и Меланья не останавливала — только гладила по голове.
— Поспать бы тебе, — сказала старуха Анисье, глядя на её осунувшееся лицо.
— Не до сна. — Анисья опустилась на лавку. — Егор, слушайте.
Она рассказала всё. Про Тимофея — его историю, про то, как он прятал детей, про его слова о Фроле Савельеве. Егор слушал, не перебивая, но пальцы его, лежавшие на столе, медленно сжимались в кулаки.
— Я этого Фрола знаю, — сказал он наконец. — Ещё до войны он в районе заправлял. А когда война началась, он в тылу сидел, в эвакуации. В сорок пятом вернулся, его опять на место. Говорят, он с начальством из области дружбу водит.
— Тимофей сказал, что он девочек увозил. Из детдома. Маленьких. — Анисья смотрела на Егора в упор. — Моя Маня пропала из детдома в сорок пятом. Ей было тогда семь лет. Светленькая.
Егор молчал. Меланья перестала мешать кашу, замерла у печи.
— Если это правда, — медленно проговорил Егор, — то тут не только милиция нужна. Тут область. А может, и Москва.
— А они поверят? — спросила Анисья. — Поверят беженке из лагеря, у которой нет ни кола ни двора? Или бывшему санитару, которого уволили за пьянство?
— Он пил? — насторожился Егор.
— Он потерял детей. А потом увидел, как чужих губят. — Анисья вздохнула. — Не знаю, пил или нет. Но ему никто не поверит. А если мы не найдём доказательств, Фрол отмажется.
— Доказательства, — Егор встал, прошёлся по избе. — Какие доказательства? Слова Тимофея? Это не доказательства.
— А дети? — подала голос Меланья. — Ленка Козина и Петька — они же были у него в руках. Он их прятал. Это уже уголовное дело.
— Это да. — Егор остановился. — Но это не спасёт тех, кого уже увезли.
Анисья закрыла глаза. В голове её мелькнуло лицо Мани — светлые косички, веснушки на носу, смех. Последний раз она видела дочь в сорок первом, когда уходила в военкомат провожать Гришу. Маня стояла на крыльце, махала рукой, кричала: «Мама, ты скоро?» А она так и не вернулась. Сначала эвакуация, потом плен, лагерь...
— Егор, — сказала она, открывая глаза. — Надо найти Тимофея. Он знает больше, чем сказал. Может, он знает, куда именно увозили детей. Может, у него есть что-то — документы, записи. Он сказал, что работал санитаром в детдоме. У него могло остаться что-то.
— А если он сбежал? — спросил Егор. — Испугался, что мы приведём милицию?
— Он не сбежит. — Анисья покачала головой. — Он ушёл в лес, но он не бросит детей. Он слишком за них переживает. Он будет следить, как у них дела.
— И ты хочешь его найти?
— Да. И вы со мной.
Егор помолчал. Потом взглянул на сына — Петя спал тут же, на лавке, укрытый тулупом, и во сне улыбался.
— Ладно, — сказал он. — Идём. Но только вдвоём. Если Тимофей увидит толпу — скроется.
Лес встретил их серым, бессолнечным утром. Снег за ночь подмёрз, идти было легко, но холод пробирал до костей. Егор шёл первым, держа винтовку наизготовку, хотя Анисья и сказала ему, что Тимофей не опасен.
— Ты его видела один раз ночью, — возразил Егор. — Мало ли что у него на уме.
— Если бы он хотел убивать, он бы убил меня, когда я забирала Ваньку. Он не убийца. Он просто... сломленный человек.
К кордону они вышли через час. Дверь была приоткрыта, изнутри не доносилось ни звука.
— Тимофей! — позвала Анисья. — Это я, Анисья. Мы пришли поговорить.
Молчание. Егор толкнул дверь стволом винтовки, вошёл первым.
Внутри было пусто. Буржуйка остыла, на столе — нетронутая миска с кашей. Тряпьё на нарах скомкано. Но вещи не разобраны — значит, ушёл налегке, может, вернётся.
— Ушёл, — сказал Егор.
— Он где-то здесь. — Анисья огляделась. — Вчера он был спокоен. Он ушёл не насовсем.
Она подошла к печи, где Тимофей вчера прятал фонарь. За доской было пусто. Но на кирпиче что-то белело. Анисья сунула руку, нащупала сложенный вчетверо листок.
Бумага была рваная, с карандашными строчками, написанными торопливым, неуверенным почерком.
«Не ищите меня. Я ухожу. Скажите детям, что я не злой. Про Фрола: он возил девочек в город, на вокзал, сажал на поезд. Я видел накладные в медпункте — он брал справки, что дети больны, и отправлял в «спецсанаторий». Одна девочка вернулась через месяц, вся в синяках. Она потом пропала. Я хотел пойти в милицию, но меня пригрозили. Спросите у Клавдии Григорьевны, она работала в детдоме поварихой. Она всё видела. Простите. Т.»
Анисья передала записку Егору. Тот прочитал, перечитал, сунул в карман.
— Клавдия Григорьевна, — сказал он задумчиво. — Это Клава Плотникова. Она здесь, в Каменке живёт. После войны в детдоме больше не работает, вернулась в село.
— Надо к ней, — сказала Анисья.
Клавдия Григорьевна оказалась пожилой женщиной лет пятидесяти, круглолицей, с добрыми, но усталыми глазами. Жила она на краю села, в маленькой избёнке, одна — муж пропал без вести, дети выросли и разъехались.
Увидев на пороге председателя и Анисью, она забеспокоилась, заметалась.
— Проходите, проходите, — засуетилась она. — Чай, правда, не заварю — заварки нет, так, травка.
— Мы не пить пришли, — сказал Егор, присаживаясь к столу. — Вы в детдоме работали?
Клавдия замерла, руки её задрожали.
— Работала. А что?
— Расскажите про Фрола Савельева.
— Ничего я не знаю, — слишком быстро ответила она. — Я на кухне была, моё дело — кашу варить.
— Клавдия Григорьевна, — мягко сказала Анисья. — Я дочь потеряла. Маня Митрофанова. Она в сорок пятом из детдома пропала. Светленькая, семь лет.
Женщина подняла на неё глаза, и в них Анисья увидела страх и боль.
— Маня... — прошептала Клавдия. — Светленькая... Запомнила я её. Хорошая девочка. Тихоня. Она... она после войны к нам попала. Мать в плену, отца убили. Жалко было.
— Что с ней случилось? — спросил Егор.
Клавдия замолчала, теребя край фартука. Потом заплакала — глухо, по-старушечьи, беззвучно.
— Увёз он её, — выдохнула она. — Фрол. В мае, как раз после Победы. Сказал — в санаторий, отдохнуть. А она не вернулась. Я спросила — он сказал, оставили в городе, в интернате. А я не поверила. Потому что до неё он уже двух девочек увёз. Одна вернулась, да не такая. Вся в синяках, молчит, ничего не говорит. А потом и её увезли. И больше я её не видела.
— Почему вы молчали? — голос Егора стал жёстким.
— А кто бы мне поверил? — Клавдия вытерла слёзы. — Фрол — начальник, у него связи. А я — повариха. Скажет — воровка, или пьяница, или ещё что. И всё. Ни работы, ни пенсии. И так еле свожу концы с концами. А детей... может, они и правда в интернате.
— Вы знаете, где этот интернат? — спросила Анисья.
— Нет. Фрол только говорил — в городе. А в каком, не сказал. Может, в Свердловске, может, в Челябинске. — Она помолчала. — Только я видела однажды. Когда он очередную девочку вёз. Я из окна глянула. Машина стояла у конторы. В машине — двое. Фрол и ещё один. В военной форме. С погонами. Капитан, вроде.
— Капитан? — Егор нахмурился. — Вы запомнили лицо?
— Нет, далеко было. Только что высокий, рыжеватый. И машина — «эмка», зелёная. Номер не разглядела.
— А девочек вы запомнили? — спросила Анисья. — Тех, кого увезли. Может, они что-то говорили? Жаловались?
Клавдия задумалась.
— Первая была Таня Субботина. Ей лет десять было. Она... она вернулась. Но говорить со мной не хотела. Только смотрела. А потом её опять увезли. Вторая — Нинка Ковалёва, тоже лет десять. Ту вообще не видели больше. А Маня... Маня ваша последняя была. После неё я уволилась. Сказала, что здоровье не позволяет. А на самом деле... боялась.
В избе стало тихо. Егор сидел, опустив голову. Анисья смотрела на свои руки — руки, которые когда-то гладили Маню по голове, держали её маленькие ладошки. Теперь эти руки носили клеймо Освенцима, и они были пусты.
— Я найду его, — сказала она тихо. — Фрола. И я узнаю, где моя дочь.
— Не надо вам с ним связываться, — испуганно сказала Клавдия. — Он человек опасный. Он и не такое может.
— А что он может? — спросил Егор, поднимая голову. — Убить? Угрожать? У него есть власть, но он не Бог. Я сегодня же напишу заявление в область. И в прокуратуру.
— А вы не боитесь? — спросила Клавдия.
— Я полгода сына искал, — глухо сказал Егор. — Если бы не Анисья, не нашёл бы. А Фрол, может, к этому и руку приложил. Тимофей в записке пишет, что он детей запугивал, чтобы они не болтали. Может, он и пропажи организовал.
— Но Ваньку и Петьку он не прятал, — заметила Анисья. — Это Тимофей их прятал. Но дети пропадали и раньше. Куда делась Ленка Козина? Она же пропала в декабре. Её нашли у Тимофея. Но Тимофей сказал, что спрятал её, потому что за ней следили. Кто следил? Может, тот же капитан?
— Ты думаешь, это не только Фрол? — Егор насторожился.
— Фрол — чиновник. Он не сам ездит за детьми. Он организует. А кто-то другой их забирает. Может, тот самый капитан. Или кто-то ещё.
Клавдия вдруг побледнела, вцепилась в край стола.
— Я вспомнила, — прошептала она. — Таня Субботина, которая вернулась... она мне перед тем, как её опять увезли, шепнула. Я её кашей кормила, а она схватила меня за руку и говорит: «Тётя Клава, дяденька в военной форме сказал, что если я расскажу, то меня в печку бросят». Я тогда подумала — это она от страха. А теперь...
— В печку? — переспросила Анисья, и её лицо окаменело. Она знала эти слова. В Освенциме их говорили детям, чтобы те молчали. Это был тот же язык. Тот же метод.
— Егор, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Нам нужно найти Тимофея. Он единственный, кто может опознать этого капитана. Он видел его у детдома. Если мы не найдём Тимофея, у нас будут только слова поварихи и беглого санитара, который прятал детей. Нас не услышат.
— А если мы найдём Тимофея, — медленно сказал Егор, — он пойдёт в свидетели?
— Я его уговорю.
— Чем?
Анисья помолчала. Потом встала.
— Я расскажу ему про свою дочь. Я расскажу ему про лагерь. Я расскажу ему, что я тоже спасала чужого ребёнка. Может быть, тогда он поймёт, что правда сильнее страха.
Она вышла на крыльцо. Морозный воздух обжёг лицо. На улице уже собирались люди — новости о спасённых детях разлетелись быстро. Кто-то смотрел с уважением, кто-то с любопытством, но ненависти Анисья больше не чувствовала.
Она посмотрела на лес. Где-то там, в сугробах, блуждал потерянный солдат, который хотел спасти детей и сам стал преступником. Где-то там, в городе, сидел человек в военной форме, который пугал детей печкой. А где-то, может быть, жива её Маня — светленькая, веснушчатая, которая ждёт, что мама придёт.
— Вернёмся в лес, — сказала она Егору, когда тот вышел следом. — Будем искать. Пока не найдём.
— А если он не захочет?
— Тогда мы его найдём и уговорим. Или убедим. Или пойдём за ним, но он будет с нами.
Егор вздохнул, поправил винтовку.
— Идём, — сказал он. — Только сначала зайду к Настасье, скажу, что Петька нашёлся. Она, может, очнётся теперь.
Они шли по лесу до вечера. Облазили кордон, старую сторожку, яму, где прятали детей. Тимофея нигде не было. Следы его терялись, уходили в чащу, потом снова появлялись.
— Петляет, — зло сказал Егор. — Знает, что его ищут.
— Он боится, — ответила Анисья. — Но он не уйдёт далеко. Он привязан к этим местам.
Когда стемнело, они вернулись в Каменку. У дома Меланьи их ждал сюрприз.
На крыльце, завернутый в тулуп, сидел Тимофей.
Он был бледен, губы потрескались, глаза лихорадочно блестели. Увидев Анисью и Егора, он попытался встать, но ноги не слушались.
— Я сам пришёл, — сказал он хрипло. — Думал... думал, может, не надо бегать. Я детей не обижал. Только прятал. Я хочу... — Он запнулся, сглотнул. — Я хочу рассказать про Фрола. Всё. А вы... вы меня в милицию ведите. Я всё скажу.
Егор посмотрел на Анисью. Та кивнула.
— Идём в избу, — сказал Егор, помогая Тимофею подняться. — Расскажешь всё. А потом решим, что делать.
В избе Меланья поставила на стол чайник с травяным отваром, положила краюху хлеба. Тимофей пил жадно, обжигаясь, и Анисья видела, как дрожат его руки.
— Рассказывай, — сказал Егор, садясь напротив.
Тимофей поставил кружку, посмотрел на него. Взгляд его был ясным, но в глубине всё ещё теплился страх.
— Я работал санитаром в детдоме с сентября сорок пятого, — начал он. — После фронта, после плена. Документы у меня были в порядке, справка, что в партизанах был. Фрол меня взял. Думал, что я тихий, что не замечу. А я заметил. Он приезжал раз в неделю. С капитаном. Они выбирали девочек. Маленьких, безродных. Говорили — в санаторий, на оздоровление. А потом... я видел, как одна вернулась. Её привёз тот же капитан. Она была... она была вся избита. И молчала. Ни слова. Я спросил у неё, что случилось. Она только смотрела и молчала. А на следующий день её увезли опять.
— И вы не пошли в милицию? — спросил Егор.
— Я пошёл. В районе. Ко мне вышли двое, послушали, записали. А через день меня вызвал Фрол. Сказал: «Ты, Берестов, будешь молчать, если дорожишь жизнью. А если нет — отправлю в лагеря. У тебя же плен был? Быстро ярлык пришьют». И показал бумажку. Какую-то справку, что я в плену сотрудничал с немцами. Я не сотрудничал, но бумажка была. — Он помолчал. — Я испугался. Ушёл в лес. А потом... потом стал забирать детей сам. Думал, если их нет в детдоме, Фрол их не тронет. Глупо, да?
— Не глупо, — сказала Анисья. — Отчаянно.
— Я не хотел никому зла. Я хотел... — Тимофей закрыл лицо руками. — Я хотел спасти хоть кого-то. У меня дочки погибли. Две. Я не успел. А эти... я думал, если спрячу, они будут жить. А потом не знал, что делать дальше.
— Капитана вы запомнили? — спросил Егор.
— Запомнил. Высокий, рыжий, на левой щеке родинка. Фамилию не знаю. Но он приезжал на зелёной «эмке». И Фрол звал его «товарищ майор». Хотя погоны у него были капитанские.
— Самозванец, — сказал Егор. — Или скрывает звание.
— И ещё, — Тимофей поднял голову. — У него была папка. Кожаная, чёрная. В ней списки. Я один раз заглянул, когда он оставил на столе. Там были фамилии. И адреса. В основном — детдомовские. Но были и те, кто из семей. Ленка Козина, Петька Морозов — их тоже в списке я видел. Я потому и забрал их, что испугался: за ними тоже очередь пришла.
— А моя Маня? — спросила Анисья, и голос её сорвался. — Она в списке была?
Тимофей посмотрел на неё с жалостью.
— Была. Митрофанова Маня, семь лет, мать в плену, отец погиб. Напротив стояла пометка: «Отправлена в Свердловск». И адрес. Я запомнил. Улица... Восьмого Марта, дом пять, квартира двенадцать. Только я не знаю, что это за адрес.
— Свердловск, — прошептала Анисья. — Улица Восьмого Марта.
Она встала, подошла к окну. За окном темнело, но в голове её вдруг стало светло. Она знала, что должна сделать. Она должна поехать в Свердловск. Найти этот адрес. Найти дочь.
— Егор, — сказала она, не оборачиваясь. — Вы поможете мне?
— Помогу, — ответил он. — Но сначала — Фрол и этот капитан. Если мы сейчас не остановим их, пострадают ещё дети.
— Я с вами, — сказал Тимофей. — Я всё расскажу. В милиции, в прокуратуре. Кого хотите. Я больше бегать не буду. Хватит.
Меланья, молчавшая всё это время, подошла к божнице, перекрестилась.
— Слава Тебе, Господи, — сказала она. — Наконец-то свет в конце тоннеля.
— Ещё не конец, — ответил Егор. — Это только начало.
Он посмотрел на Анисью.
— Завтра утром поедем в район. Я напишу заявление, Тимофей даст показания. А потом — в область. Если понадобится, до Москвы дойдём.
— А меня? — спросила Анисья. — Меня они не спросят?
— Спросят, — сказал Егор. — Но тебе нужно быть готовой. Они будут спрашивать про лагерь. Про плен. Про твои документы.
Анисья кивнула.
— Я готова.
Она подошла к столу, села напротив Тимофея.
— Тимофей Кузьмич, — сказала она. — Я тоже кое-что должна вам сказать. В лагере я прятала немецкого мальчика. Сына эсэсовца. Полтора года. Я носила ему еду, прятала от обысков. Я спасала его, хотя он был врагом. Я не знаю, что с ним стало. Но я его спасла. А своих детей спасти не смогла.
Тимофей смотрел на неё, и в глазах его стояли слёзы.
— Вы спасли чужого ребёнка, — сказал он. — А я спасал чужих. Мы с вами... мы одно делали.
— Мы спасали жизнь, — сказала Анисья. — И это то, что делает нас людьми. А Фрол и его капитан — они делают другое. И их надо остановить.
Тимофей протянул ей руку через стол. Анисья пожала её. Рука была холодной, но сильной.
— Я пойду с вами до конца, — сказал он.
— И я, — сказал Егор.
— И я, — сказала Меланья. — Хоть и стара, а пригожусь.
Анисья посмотрела на них, на этих людей, которые ещё вчера были чужими, а сегодня стали семьёй.
— Завтра, — сказала она. — Завтра начнём.
За окном завывал ветер, но в избе было тепло. И впервые за много лет Анисья почувствовала, что зима не вечна. Что за ней обязательно приходит весна.
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: