Крупнейший вооружённый конфликт после Второй мировой. О нём почти не говорят. А зря
Есть войны, которые помнят все. Есть войны, которые изменили мир, но почти выпали из массовой памяти. Ирано-иракская война 1980–1988 годов — из вторых. Восемь лет. Около миллиона погибших. Химическое оружие. Атаки на гражданские танкеры. И финал, после которого граница осталась ровно там, где была в самом начале.
Чтобы понять, почему современный Иран такой, какой он есть, нужно начинать именно отсюда.
Саддам делает ставку
Сентябрь 1980 года. Иранская революция — ещё совсем свежая, ей нет и двух лет. Страна в брожении: старые элиты выкошены, армия дезорганизована, половина опытных офицеров расстреляна или бежала. Аятолла Хомейни провозгласил Исламскую республику и открыто призывал шиитов соседних стран брать с Ирана пример.
Для Саддама Хусейна это был одновременно страх и возможность. Страх — потому что шиитское большинство Ирака могло воспылать революционными идеями. Возможность — потому что слабый сосед редко бывает слабым так долго.
Иракский лидер рассчитывал на молниеносную кампанию. Взять богатую нефтью приграничную провинцию Хузестан, продиктовать условия, вернуться героем. По его расчётам, на всё должно было уйти несколько недель.
Вместо этого началось восемь лет.
Первые месяцы: всё идёт не по плану
Иракские колонны пересекли границу 22 сентября 1980 года широким фронтом. Численное и техническое превосходство было очевидным. Иранские части отступали, города переходили из рук в руки.
Но уже тогда проявилось то, что Саддам недооценил: революционный режим умел мобилизовывать людей через религию так, как не умела ни одна светская армия. На защиту страны поднялись добровольцы — молодые, необученные, вооружённые чем попало, но готовые умирать за то, что считали священным долгом. Их называли «Басидж». Возраст не имел значения — на фронт шли и подростки, и старики.
Хорремшехр — портовый город на границе — держался несколько недель против на порядок превосходящего противника. Когда он всё же пал, иракцы обнаружили, что заплатили за него такую цену, что двигаться дальше просто некем.
К лету 1982 года иранцы выбили захватчиков обратно за границу. Казалось бы — победа. Но Хомейни остановиться не захотел.
Иран идёт вперёд — и тоже вязнет
Перемирие, которое предлагал Багдад, Тегеран отверг. Цель изменилась: теперь речь шла о том, чтобы войти в Ирак, свергнуть Саддама и освободить шиитские святыни Наджафа и Кербелы. Революция должна была распространяться.
Следующие шесть лет обе армии выясняли, что наступать ничуть не легче, чем держать оборону. Линия фронта замерла. Атаки захлёбывались. Счёт шёл на десятки тысяч жизней за километры болотистой местности.
Тактика иранского командования в этот период вызывает споры до сих пор. Живая сила бросалась на укреплённые позиции волнами. Минные поля расчищались людьми — буквально. Детей отправляли вперёд с обещанием рая за мученическую смерть. Западные журналисты, изредка добиравшиеся до фронта, возвращались в состоянии шока.
Когда в дело пошёл газ
Примерно с 1983–1984 годов иракская армия начала применять химическое оружие — сначала осторожно, потом всё более систематически. Иприт, нервно-паралитические вещества, смешанные боеприпасы. Иранские позиции накрывало газом перед пехотными атаками.
Реакция мирового сообщества оказалась предсказуемо вялой. США считали Иран большей проблемой — особенно после захвата американских дипломатов в Тегеране в 1979 году. Западные союзники Вашингтона следовали в том же фарватере. СССР снабжал оружием обе стороны, не делая принципиального выбора. Арабские монархии Залива финансировали Ирак.
Иран воевал в одиночку против коалиции, которая официально в войне не участвовала. Этот опыт тотального дипломатического одиночества Тегеран не забыл до сих пор.
Война расширяется: в дело идут танкеры
С середины 1980-х конфликт выплеснулся в воды Персидского залива. Обе стороны начали атаковать торговые суда, везущие нефть противника или торгующие с ним. Горели танкеры под флагами десятков стран. Мировой нефтяной рынок лихорадило.
В 1987 году американский военно-морской флот появился в Заливе официально — якобы для защиты нейтрального судоходства. На практике это означало ещё один виток давления на Тегеран. Иран оказался в ситуации, когда воевал уже не только с Ираком, но и фактически противостоял косвенному участию нескольких великих держав.
Финал: горькая чаша
К 1988 году силы Ирана были исчерпаны. Экономика, подорванная войной и санкциями, больше не тянула военных расходов. Потери накапливались быстрее, чем удавалось восполнять. Весной иракская армия провела несколько успешных наступлений, возвращая утраченные позиции.
Хомейни принял перемирие. Его слова об этом решении вошли в историю — он сравнил согласие с тем, как если бы пришлось выпить яд. В августе 1988 года стрельба прекратилась.
Граница осталась той же. Территория не изменилась ни на метр. Репараций не было. Виновных не назвали. Восемь лет, сотни тысяч погибших, разрушенные города и выжженные поля — и полный ноль на табло.
Что война сделала с Ираном
Последствия оказались куда глубже, чем просто демографические и экономические потери.
Корпус стражей исламской революции вышел из войны политической силой, с которой уже никто не мог не считаться. Ресурсы, репутация, монополия на патриотический нарратив — всё это перешло к КСИР. Именно поэтому сегодня корпус контролирует значительную часть иранской экономики: война дала ему то, что не купить ни за какие деньги.
Убеждение в том, что Иран всегда будет один против всех, стало не просто политическим тезисом, а глубоко укоренившейся национальной психологией. Когда весь мир смотрел, как Ирак применяет химическое оружие, и молчал — это запомнили. Когда американцы поставляли Саддаму разведывательные данные — это тоже запомнили.
Ядерная программа, баллистические ракеты, сеть шиитских союзников от Ливана до Йемена — всё это прямые следствия уроков той войны. Иран строил сдерживание, какое только мог, чтобы никогда больше не оказаться в ситуации 1980–1988 годов: один, без союзников, под химическими бомбами, которые весь мир делает вид, что не замечает.