Рабочий сидел на кушетке и смотрел в стену.
Звали его Колотилов Виктор Семёнович, сорок четыре года, проходчик, восемнадцатый год на севере. Пришёл сам, без сопровождения, в восемь утра, когда Андрей Петрович только заваривал чай.
— Голова, — сказал Колотилов. — И мутит немного. Наверное, не выспался.
Андрей Петрович поставил кружку на стол.
Фельдшерский пункт на базе «Северная-3» — это комната четыре на пять метров, два шкафа с медикаментами, кушетка, тонометр, портативный ЭКГ-аппарат, который полгода назад начал врать на правом отведении, и телефон спутниковой связи с одним номером: диспетчер санавиации. Вертолёт — шесть часов в лучшем случае. Семь, если погода.
Андрей Петрович работал здесь третий год. До этого — районная больница в Тюмени, скорая, два года в армии фельдшером. Сорок один год. Не женат. Контракт до марта.
— Давление померяем, — сказал он.
Колотилов закатал рукав без возражений. Правая рука, потом левая. 180 на 110. 178 на 108.
— Давно так?
— Не знаю. Я давление не меряю обычно.
— Где работали вчера?
— Штрек семнадцатый. Восемь часов.
Андрей Петрович записал. Штрек семнадцатый — это вентиляция через один канал, старое оборудование, три раза за зиму жаловались на запах. Он сам писал докладную в декабре. Докладная куда-то делась.
— Тошнота сильная?
— Да нет. Так, неприятно.
— Голова где болит?
— Везде. Больше спереди.
— Рвота была?
— Нет.
Андрей Петрович посмотрел на него. Колотилов был крупный, красноватый, с мозолями на ладонях размером с пятак. Сидел прямо, не качался. Глаза — нормальные, зрачки симметричные, реакция есть. Но цвет лица — не тот. Не гипертонический багрянец. Что-то розовее. Чуть розовее.
Это могло ничего не значить.
— Угарный газ, — сказал Андрей Петрович. — Такой вариант рассматриваем.
— Да ладно. — Колотилов усмехнулся. — Я бы почувствовал.
— Не почувствовали бы. В этом и проблема.
— Андрей Петрович, у меня смена через час. Дайте таблетку от давления, я пойду.
Вот оно.
Андрей Петрович сел напротив него. Колотилов смотрел спокойно, без агрессии. Он просто хотел уйти. Восемнадцать лет на севере — это восемнадцать лет «не раздувать». Не вызывать панику. Не подводить бригаду. Не быть тем, из-за кого останавливают работу.
— Виктор Семёнович, — сказал Андрей Петрович. — Я вам объясню ситуацию. Симптомы у вас могут быть двух видов. Первый — гипертонический криз. Это плохо, но управляемо. Второй — отравление угарным газом средней степени. Это хуже.
— И что?
— И я не могу на глаз отличить одно от другого. Мне нужен анализ карбоксигемоглобина. У меня нет прибора для этого анализа.
Колотилов молчал.
— Если это угарный газ, — продолжил Андрей Петрович, — вам нужна барокамера. Здесь её нет. Ближайшая — в Сургуте. Вертолёт — шесть часов.
— Вы хотите вертолёт вызвать? — В голосе не было злости. Только усталость. — Из-за головной боли.
— Я хочу понять, что с вами происходит.
— Понятно, что происходит. Давление. У меня отец гипертоник был, дед гипертоник. Дайте каптоприл и всё.
Андрей Петрович встал, открыл шкаф. Достал каптоприл. Положил на стол перед Колотиловым. Потом снял трубку спутникового телефона.
— Что вы делаете? — спросил Колотилов.
— Звоню диспетчеру. Проконсультируюсь.
— Андрей Петрович. — Колотилов накрыл трубку своей рукой. Большой тёплой рукой с мозолями. — Не надо. Я вас прошу. Они запишут вызов. Меня отстранят от смены. У меня договор — если меньше ста восьмидесяти смен в году, теряю северный коэффициент. Мне до ста восьмидесяти — шесть смен. Понимаете? Шесть.
Андрей Петрович понял.
Он положил трубку.
Это была его ошибка. Первая и главная. Он сам это знал в ту же секунду — знал и всё равно положил. Потому что Колотилов смотрел на него, и в этом взгляде было что-то, от чего трудно было не отступить. Не угроза. Просьба. Восемнадцать лет севера в этой просьбе.
Он дал каптоприл. Велел лечь на кушетку. Сказал: полчаса, потом ещё раз давление.
Через двадцать минут давление упало до 160 на 95.
Колотилов приободрился.
— Вот видите, — сказал он. — Гипертония. Я же говорил.
— Вы пока лежите.
— Мне на смену надо.
— Лежите, — повторил Андрей Петрович.
Он вышел из пункта, прошёл по деревянному настилу к бытовке прораба. Постучал. Прораб — Дёмин Сергей Иванович, пятьдесят два года, сам с Колотиловым работал десять лет — открыл дверь с кружкой в руке.
— Семёныч у меня, — сказал Андрей Петрович. — Плохо ему. Штрек семнадцатый вчера — как там с вентиляцией?
Дёмин пожал плечами.
— Нормально. Работали же.
— Запах был?
— Ну, немного. Там всегда немного.
— Кто-то ещё жаловался?
— Молодой один, Рашидов. Но он вообще болезненный, Рашидов этот.
— Рашидов где сейчас?
— На смене, где ещё.
Андрей Петрович вернулся в пункт.
Колотилов лежал, смотрел в потолок. Дышал ровно.
— Виктор Семёнович. Ещё кто-то из вашей бригады жаловался вчера? На самочувствие?
— Рашидов говорил, голова болит. Но он всегда на что-нибудь жалуется.
Андрей Петрович снова взял трубку.
На этот раз Колотилов не стал останавливать.
Диспетчер санавиации — женский голос, усталый, профессиональный — выслушала симптомы. Спросила про сатурацию. Андрей Петрович измерил: 96. Нормально. Или почти нормально.
— Клиническая картина неспецифичная, — сказала диспетчер. — Если давление стабилизировалось, можно наблюдать. Но если нарастание симптомов — вызывайте, не тяните.
— Второй пострадавший есть предположительно.
Пауза.
— Тогда уже интереснее. Осмотрите второго. Если картина повторяется — вызывайте сразу. Два случая из одного места — это уже не совпадение.
Андрей Петрович поблагодарил, положил трубку.
— Мне нужен Рашидов, — сказал он Колотилову.
Рашидова привели через пятнадцать минут. Двадцать шесть лет, второй сезон на вахте, худой, смуглый, немного испуганный. Голова болит с утра. Тошнило один раз. Давление — 145 на 90, для его возраста высоковато. Лицо — такой же оттенок, как у Колотилова. Розоватый, не багровый.
Андрей Петрович позвонил снова.
— Вызывайте, — сказала диспетчер сразу. — Два человека, один объект, одинаковые симптомы. Вылет через пять часов сорок минут, погода позволяет.
Когда он вернулся к пациентам, Колотилов уже сидел.
— Вертолёт? — спросил он.
— Вертолёт.
Колотилов долго молчал. Потом сказал:
— Я не злюсь на вас.
— Я знаю.
— Просто шесть смен — это три месяца переговоров с бухгалтерией. Я уже проходил.
— Виктор Семёнович. Если это то, что я думаю — вы бы к вечеру потеряли сознание. Прямо на штреке.
Колотилов кивнул. Не сразу, но кивнул.
— Ладно, — сказал он. — Ладно.
Пять часов сорок минут — это долго. Андрей Петрович дал обоим кислород через маску — баллон был один, небольшой, на двоих хватало в очередь. Контролировал давление каждые двадцать минут. Записывал.
В двенадцать дня позвонил Дёмин.
— Штрек семнадцатый закрыли? — спросил он.
— Вы должны закрыть, не я.
— Да там всё нормально было.
— Сергей Иванович, — сказал Андрей Петрович. — У вас два человека с признаками отравления из одной точки. Штрек нужно закрыть и проверить вентиляцию. Это не обсуждается.
Молчание.
— Ну хорошо, — сказал Дёмин. — Закроем.
Вертолёт сел в 14:22. Бригада — двое медиков, носилки, портативный пульсоксиметр, и у одного из них — анализатор, который Андрей Петрович никогда в жизни в руках не держал.
Карбоксигемоглобин у Колотилова — 24%. У Рашидова — 19%.
Норма — до 3%.
Старший медик посмотрел на Андрея Петровича поверх маски.
— Вовремя, — сказал он. Без похвалы. Просто констатация.
Колотилова грузили на носилки. Он был в сознании, смотрел в небо — серое, низкое, с полосой ветра над сопками.
— Андрей Петрович, — позвал он.
— Слушаю.
— Вы с утра правы были. Когда я вам трубку накрыл.
— Бывает.
— Нет. — Колотилов покачал головой. — Вы всё равно позвонили. Это правильно было.
Вертолёт ушёл в 14:51.
Андрей Петрович вернулся в пункт. Кушетка — мятая простыня, две кислородные маски в тазу, стакан с недопитой водой.
Он сел за стол, открыл журнал, начал писать. Время обращения. Симптомы. Давление. Назначения. Время вызова санавиации. Время вылета.
В графе «Исход» написал: «Эвакуирован. Состояние средней тяжести. Прогноз благоприятный».
Потом взял чистый лист и написал докладную на имя начальника базы. Про штрек семнадцатый. Про вентиляцию. Про декабрьскую докладную, которая куда-то делась. Про то, что это второй случай и что третьего случая он допустить не может.
Подписал. Поставил дату.
Встал, налил воду в электрочайник.
За окном садилось солнце — зимнее, боковое, почти без тепла. Оно освещало деревянный настил, бытовки, кран на горизонте. Всё как вчера. Всё как всегда.
Чайник начал греться.
Андрей Петрович смотрел в окно и ждал, пока закипит.