Предыдущая часть:
Вера смотрела в её спокойные, усталые глаза, в которых жила такая глубокая, постоянная боль, что на неё было страшно смотреть.
— Зоя Петровна, — Вера помолчала, собираясь с мыслями. — Мне нужен телефон.
— Нет у меня телефона, деточка, — ответила санитарка с сожалением. — Мой старенький сломался месяц назад, а новый купить не на что. Вся копейка туда уходит.
— У меня в сумке был, — Вера прикрыла глаза, вспоминая. — Я с ним не расставалась. Но, думаю, муж забрал. Всё, что было при мне, наверное, у него.
— Я попробую поискать, — Зоя Петровна встала, готовая выполнить эту просьбу, как самое важное поручение. — Где-то же вещи твои должны быть.
— Спасибо, — с облегчением выдохнула Вера, и это короткое слово вместило в себя больше, чем любая долгая благодарность.
— Да не за что пока что, — ответила женщина просто, поправляя одеяло всё тем же бережным, привычным жестом, в котором чувствовалась многолетняя привычка заботиться о других. — А сейчас закрывай глаза и лежи спокойно. Силы тебе сейчас нужнее всего.
Вера послушно прикрыла веки, чувствуя, как напряжение начинает понемногу отпускать. Зоя Петровна взяла швабру, прислонённую к стене, и принялась методично, неторопливо намывать пол — движениями туда-сюда, как делала это, наверное, каждый день, с тех пор как устроилась сюда работать. Две женщины остались в тихой, залитой стерильным светом палате: одна на больничной койке, опутанная проводами и трубками, другая со шваброй в руках, покрасневших от постоянной работы с водой и дезинфекцией. Они молчали, но в этом молчании угадывалось то странное, почти необъяснимое родство, которое возникает между совершенно чужими людьми, когда судьба сталкивает их в самый тёмный, беспросветный час.
Время тянулось медленно, наполненное шорохами и далёкими звуками ночной клиники. Вера лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к каждому скрипу, каждому шагу за дверью, и старалась не думать о том, что будет, если план не удастся. Около полуночи, когда тишина стала особенно плотной, дверь палаты бесшумно отворилась. Зоя Петровна скользнула внутрь, и Вера, открыв глаза, увидела, что лицо у женщины бледное, почти такое же белое, как простыни на койке, но глаза горят лихорадочным, решительным блеском.
— Вера, есть шанс, — зашептала она, наклоняясь к самому уху пациентки и одновременно стаскивая с неё одеяло ловкими, привычными движениями. — Грех на душу беру, но Господь, надеюсь, простит. В соседнем отделении женщина умерла час назад. Обширный инфаркт, одинокая, поступила после пожара в общежитии. Я уже всё подготовила, пока вы спали. Ключи у меня, карты ждут замены.
Вера почувствовала, как холодок пробежал по спине, но голос её прозвучал ровно, когда она спросила:
— Вы хотите…
— Я предлагаю временно поменять вас местами по документам, — перебила её Зоя Петровна, и руки её, несмотря на лёгкую дрожь, действовали быстро и умело. — Я ключи у сестры-хозяйки стащила, пока та чай пила. В архиве бирки перевешу, карты поменяю. Сейчас я вас вывожу. А ту женщину перевезут сюда под утро и оформят как вас. В палате будет лежать «Вера Михайловна», никто и не заметит подмены до утра. А утром я уже буду далеко, и вы вместе со мной.
— Давайте, — кивнула Вера, чувствуя, как внутри всё замирает от осознания того, на что они идут.
Игла вошла в плечо почти незаметно, и уже через минуту мир начал слегка расплываться, терять резкость, а боль, до этого сверлившая каждую клеточку тела, стала притупляться, отступать на второй план. Зоя Петровна, кряхтя от напряжения, подкатила к кровати большую металлическую тележку, доверху набитую скомканными, пахнущими стиральным порошком простынями.
— Ну, с богом, — прошептала она, и в этом шёпоте слышалась и молитва, и отчаяние, и надежда одновременно.
Перевалить неподвижное, тяжёлое тело Веры с больничной койки в тележку оказалось для пожилой женщины почти непосильным делом. Она пыхтела, перехватывала Веру по-разному, подсовывала руки под спину, под ноги, и каждое движение отзывалось в теле пациентки острой, простреливающей болью. Вера закусила губу так сильно, что почувствовала солёный вкус крови, но даже не вздохнула — только сжала кулаки под простыней, чтобы не закричать.
— Дыши, — донёсся до неё глухой, прерывистый голос Зои Петровны, когда Веру наконец уложили на ворох белья. — Дыши, родимая. Поехали.
Колёса тележки загрохотали по кафельному полу, и каждый стык, каждая неровность плитки отзывалась в теле Веры глухим, сокрушительным ударом. Сквозь плотную ткань простыней доносились обрывки разговоров, чьи-то голоса, шаги, и каждый раз сердце Веры замирало, ожидая окрика.
— Куда это ты, Петровна, на ночь глядя? — раздался чей-то ленивый, сонный голос.
— Да в прачечную, милок, — ответила Зоя Петровна, и в голосе её, несмотря на всё напряжение, прозвучала обычная, будничная усталость. — Завхоз велел срочно бельё сдать. Ругается, спасу нет. Всё никак не успокоится.
— А, ну давай, — донеслось в ответ, и тележка покатилась дальше.
Щелчок лифта, плавное движение вниз, снова коридоры — более узкие, с другим, более холодным, подвальным воздухом. Вера поняла, что они спускаются на цокольный этаж, к служебному выходу. И в тот момент, когда надежда уже почти коснулась её, тележка резко остановилась.
— Стоять! — раздался громкий мужской голос, и сердце Веры пропустило удар, провалилось куда-то вниз.
— Илья Николаевич, — голос Зои Петровны дрогнул, в нём появилась виноватая, испуганная нотка. — А я вот бельишка…
— Какое бельишко, Зоя Петровна? — голос врача звучал напряжённо, но в нём не было той официальной строгости, которую Вера ожидала услышать. — Прачечная закрыта с восьми вечера. Вы это знаете не хуже меня.
Послышалось шуршание ткани, и кто-то решительным, но осторожным движением откинул верхние простыни. Вера зажмурилась от яркого света лампы, висевшей над дверью служебного выхода, а когда открыла глаза, увидела прямо над собой бледное, осунувшееся лицо молодого врача.
— Так и знал, — выдохнул он, и в этом выдохе не было злости, только какая-то странная, почти облегчённая усталость.
— Доктор, не губите, — взмолилась Зоя Петровна, и в голосе её слышались слёзы. — У вас же есть тоже сердце. Я знаю, я видела. Не губите нас.
Илья медленно перевёл взгляд с Веры на стоящую рядом, трясущуюся от страха женщину, потом посмотрел на тёмную, пустую улицу за приоткрытой дверью, на которой уже выступили капли ночного дождя.
— Вера Михайловна, — позвал он тихо. — Вы меня слышите?
— Слышу, — прошептала Вера, чувствуя, как пересохшее горло с трудом выталкивает слова. — Вы сдадите меня мужу?
Илья горько усмехнулся, поправляя сползающие очки.
— Если бы я хотел вас сдать, — сказал он негромко, — я бы уже нажал тревожную кнопку, как только увидел вас в этой тележке. Я знал, что вы в сознании, с самого первого дня. Видел, как менялись ваши зрачки, когда ваш муж приходил и говорил… неприятные вещи.
— Тогда почему молчали? — спросила Вера, и в этом вопросе было не обвинение, а скорее недоумение.
— Потому что струсил, — ответил он честно, опуская глаза. — Потому что главный врач держит меня за горло. Контракт, лицензия, всё, что у меня есть, — всё через него. — Илья замолчал, нервно теребя пуговицу на халате, потом посмотрел на Веру в упор. — Но есть кое-что, чего вы не знаете. Я ваш должник.
— Вы о чём? — Вера попыталась приподняться, но мешало спутанное бельё, и она только беспомощно дёрнулась.
— Двадцать лет назад, — начал он быстро, сбивчиво, словно боялся, что не успеет высказаться, — ваш отец пришёл в детский дом. Они с вашей матерью не могли иметь детей и хотели усыновить мальчика, наследника. И выбрали меня. Мы общались три месяца. Я уже называл его папой. А потом ваша мать неожиданно забеременела. Вами. Усыновление отменили.
Вера смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. В голове не укладывалось: этот человек, молодой врач, стоящий сейчас перед ней в коридоре ночной клиники, когда-то мог стать её братом.
— Я не знала, — наконец произнесла она. — Никто не знал.
— Я был раздавлен, — продолжал Илья, и голос его стал тише, словно он говорил сам с собой. — Но ваш отец… он был великим человеком. Он пришёл ко мне и сказал: «Прости, сынок, не могу взять тебя в семью, но я не брошу тебя». И он сдержал слово. Оплатил мне учёбу, репетиторов, потом институт. Ваш папа дал мне путёвку в жизнь. А я чуть не позволил убить его дочь.
Он замолчал, и по щеке его скатилась слеза. Илья резко вытер её рукавом, словно рассердившись на собственную слабость.
— Я видел, Зоя Петровна, — сказал он, поворачиваясь к санитарке, — как вы готовили побег. Смотрел по камерам. И пришёл я не останавливать вас. А помочь.
— Помочь? — ахнула Зоя Петровна, и в голосе её прозвучало недоверие пополам с надеждой.
— Да. Там, за углом, — Илья махнул рукой в темноту, — стоит моя машина. Я вас отвезу. Таксистов могут найти, допросить, а меня — нет. — Он полез в карман халата и достал несколько картонных упаковок. — Здесь сильные обезболивающие, антибиотики, шприцы. Всё, что вам понадобится в ближайшие дни. Я оформлю смерть той женщины под вашим именем. Напишу заключение так, что никто не подкопается. Остановка сердца на фоне прогрессирующего отёка мозга. Почти классика.
— Спасибо, — выдохнула Вера, протягивая к нему руку.
Илья сжал её пальцы, и в этом пожатии было что-то большее, чем благодарность, — родство, которого у них никогда не было, но которое вдруг стало явью.
— Давайте жить дальше, — сказал он, и на лице его появилась кривая, немного растерянная улыбка. — А теперь нужно торопиться. Главный врач может нагрянуть с проверкой. Он в последнее время слишком ретивый стал.
Утро следующего дня выдалось серым и дождливым, будто сама природа решила оплакать события прошедшей ночи. Андрей ворвался в палату интенсивной терапии ровно в девять утра, как и было у него запланировано. В одной руке он держал папку с документами, в кармане пиджака лежал шприц с препаратом, который должен был сделать всё, что от него требовалось, — превратить Веру в человека, неспособного отвечать за свои слова и поступки, до приезда нотариуса.
Но в палате царила зловещая, давящая тишина. Аппараты, которые до этого дня пищали и гудели в привычном ритме, молчали. Кровать была аккуратно заправлена, и только в центре комнаты стояла каталка, накрытая белой простынёй с головой, — зловещий, неподвижный силуэт. Илья Николаевич стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на мокрое, размытое дождём стекло. Когда Андрей вошёл, он медленно обернулся, и лицо его было непроницаемо, как маска.
— Это что значит? — спросил Андрей, остановившись на пороге. Голос его звучал резко, требовательно. — Почему аппараты выключены?
— Мне жаль, — произнёс врач ровным, ничего не выражающим голосом, в котором не было ни эмоций, ни сожаления — только констатация факта. — Мы потеряли её.
— Что? — Андрей побледнел, пальцы, сжимавшие папку, побелели на костяшках. — Как это — потеряли? Вчера всё было стабильно. Вы сами говорили, что организм молодой, крепкий.
— Тромбоэмболия, — Илья пожал плечами, словно речь шла о чём-то неизбежном. — Мгновенная смерть. В четыре пятнадцать утра. Мы пытались реанимировать сорок минут, но травмы оказались слишком серьёзными.
Андрей сделал шаг к каталке, потом остановился, не решаясь подойти ближе. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на растерянность, но почти сразу же сменилось холодным, деловым расчётом.
— Я хочу видеть тело, — сказал он.
— Это ни к чему, — Илья покачал головой, делая шаг в сторону, заслоняя собой каталку. — Лицо сильно пострадало. Поверьте, это зрелище не для близких. Мы уже подготовили все необходимые документы.
— Вы уверены? — переспросил Андрей, и в его голосе прозвучала странная нотка — не то сомнение, не то подозрение.
— Абсолютно, — твёрдо ответил врач. — Смерть зафиксирована, консилиум подтвердил. Можете ознакомиться с заключением.
Он протянул Андрею папку, и тот взял её, всё ещё не сводя глаз с закрытой каталки. В палате повисла тяжёлая, напряжённая тишина, нарушаемая только шумом дождя за окном.
Андрей медленно подошёл к каталке. Рука потянулась к краю простыни. Он был уверен, что под ней лежит Вера — та самая, которую он считал своей женой. Но там находилось тело женщины, которую Илья подготовил для подмены. На лице — следы ожогов и отёков, делающие её неузнаваемой. Илья Николаевич шагнул вперёд, мягко, но настойчиво перехватывая руку Андрея.
— Не стоит, поверьте мне, как врачу. Смерть она вообще не красит. Отёк очень сильный. Лицо изменилось до неузнаваемости. Зачем вам помнить такое? Лучше запомните жену живой и красивой, той, которую вы любили.
Андрей отдёрнул руку, словно от огня. Ему было всё равно на красоту, но вид обезображенного тела вызывал у него тошноту. Да и к чему смотреть? Врач подтверждает, документы будут.
— Да, — выдавил он, изображая на лице скорбную гримасу. — Вы правы. Я такие зрелища не люблю. О боже, моя любимая Вера!
«Да уж, какой актёр пропадает», — подумал Илья, глядя на этот спектакль. «Вот же мерзавец».
Через несколько минут Андрей, вытирая сухие глаза платком, уже отдавал распоряжение ритуальному агенту. Гроб только закрытый. Дерево, бархат. Никто не должен видеть её лица. Я хочу, чтобы все запомнили её ангелом. А про себя уже считал миллионы, которые теперь, как единственному наследнику, достанутся ему без лишних хлопот с опекой.
Крошечная хрущёвка Зои Петровны на окраине города стала для Веры настоящей крепостью. Здесь пахло старыми книгами, сушёными травами и ванильными сухарями. Она лежала на узком диванчике, укрытая лоскутным одеялом. Первые дни были самыми трудными. Голова кружилась так, что, казалось, комната вращается вокруг оси. Звон в ухе не давал спать, а слабость была такой, что поднять чашку с бульоном было настоящим подвигом. Но каждый раз, когда Вера готова была разрыдаться от бессилья, она вспоминала слова Андрея в палате. Овощ. Злость вливала в неё силы лучше любого лекарства.
Как-то днём, когда Зоя Петровна ненадолго ушла в аптеку, Вера решила, что с неё хватит беспомощности. Откинув лоскутное одеяло, она сцепила зубы и с трудом спустила ноги на выцветший ковёр. Голова тут же взорвалась пульсирующей болью. Перед глазами поплыли тёмные пятна — последствия контузии. Опираясь дрожащими руками о спинку узкого диванчика, Вера медленно поднялась. Колени предательски подкашивались, тело казалось чужим, неподъёмным. Сделав один неуверенный шаг по направлению к окну, она потеряла равновесие и тяжело рухнула на пол, при этом больно ударившись ушибленным плечом. Из груди вырвался отчаянный, полный боли всхлип. Слёзы бессилия обожгли щёки. Вера лежала на полу, свернувшись клубком. Она чувствовала себя именно так, как хотел бы Андрей, — разбитым, беспомощным куском мяса.
«Эта контузия оставит её овощем», — прозвучал в воспалённом сознании холодный деловой голос мужа. И мысль сработала как спасительный разряд. Жалость к себе испарилась мгновенно, уступив место обжигающей ярости. Вера сжала кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Превозмогая ломоту во всём теле, она подползла к батарее и вцепилась побелевшими пальцами в край подоконника. Мышцы дрожали от невыносимого напряжения. Дыхание срывалось. Но она заставила себя подтянуться миллиметр за миллиметром. Выпрямив спину, Вера тяжело оперлась о стекло и посмотрела на своё бледное осунувшееся отражение.
— Я не овощ, — прошептала она пересохшими губами, глядя в собственные глаза. — Я твой самый худший кошмар, Андрей. Я иду за тобой.
Продолжение: