Визит императора Николая I в Соединенное Королевство в мае-июне 1844 года стал событием исключительной важности в истории европейской дипломатии первой половины XIX века. Это был не просто акт международного этикета или проявление личной симпатии между правящими домами Романовых и Виндзоров. За внешним блеском королевских приемов, парадных обедов и скачек в Аскоте скрывалась сложная игра дипломатических интересов, попытка переформатировать систему международных отношений в критический для судеб Османской империи момент. Николай I, которого современники называли «жандармом Европы», стремился не только продемонстрировать прочность англо-русского сотрудничества, но и зондировать почву для гораздо более амбициозного замысла — раздела наследства «больного человека» — Османской империи.
Исторический контекст и предпосылки визита
К началу 1840-х годов международное положение России оставалось достаточно прочным, но далеко не безоблачным. Урегулирование Восточного кризиса 1831–1841 годов, завершившееся подписанием Лондонской конвенции о проливах, временно сблизило позиции Санкт-Петербурга и Лондона. Россия, которая в 1833 году заключила с Турцией Ункяр-Искелесийский договор, получивший исключительное право проводить свои военные корабли через черноморские проливы, была вынуждена пойти на уступки и согласиться с международным контролем над Босфором и Дарданеллами. Однако эти дипломатические манёвры были лишь вершиной айсберга, под которой скрывалось глубинное тектоническое сдвижение — стремительный распад военно-административной системы Османской империи, сделавший её объектом постоянных споров между великими державами.
Слабость Порты стала очевидной ещё в 1820-е годы. Греческая революция 1821–1829 годов не только отторгла от султана важнейшую часть европейских владений, но и продемонстрировала полную неспособность османской армии и флота подавить восстание без внешнего вмешательства. В 1827 году соединённая эскадра России, Англии и Франции уничтожила турецко-египетский флот в Наваринской бухте, а в 1829 году, после победоносной войны с Россией, султан Махмуд II был вынужден подписать Адрианопольский мирный договор, по которому Греция получила независимость, а Сербия, Молдавия и Валахия — широкую автономию под протекторатом России. Империя потеряла не только территории, но и саму способность защищать свои границы: по условиям договора русские войска занимали Дунайские княжества до выкупа Турцией военных контрибуций, а черноморское побережье Кавказа фактически переходило под контроль Петербурга.
Однако самый тяжёлый удар по целостности Османской империи нанёс не внешний враг, а её собственный вассал — правитель Египта Мухаммед Али. Воспользовавшись военным ослаблением султана, он начал в 1831 году войну за создание собственной арабской империи. Его сын Ибрагим-паша с хорошо обученной по европейскому образцу армией быстро захватил Сирию, Палестину и двинулся на Анатолию. В декабре 1832 года в битве при Конье египетские войска наголову разгромили османскую армию, открыв себе путь к Стамбулу. Султан Махмуд II оказался в отчаянном положении: он не имел ни армии, ни флота, ни доверия собственных подданных.
Именно в этот момент Россия, традиционно выступавшая гарантом целостности Турции, вмешалась самым решительным образом. В феврале 1833 года русская эскадра вошла в Босфор, и десант в 14 тысяч солдат высадился на азиатском берегу проливов, чтобы защитить столицу султана от египетского наступления. Этот шаг был продиктован не столько желанием спасти Османскую империю, сколько стремлением не допустить установления в проливах контроля какой-либо иной державы, особенно Франции, поддерживавшей Мухаммеда Али. В результате в июле 1833 года был подписан Ункяр-Искелесийский договор - уникальный документ, превращавший Турцию в почти вассальное по отношению к России государство. По секретной статье договора Порта обязывалась закрыть проливы для военных судов любых стран по требованию России, что давало Петербургу монопольное право на защиту черноморских рубежей.
Европейские державы восприняли этот договор как вызов. Англия и Франция, имевшие жизненные интересы в Средиземноморье и на торговых путях в Индию, не могли смириться с тем, что судьба проливов, а значит, и всего восточного Средиземноморья попадает под единоличный контроль России. Австрия, также опасавшаяся русского влияния на Балканах, поддержала их. Таким образом, Ункяр-Искелесийский договор, при всём его тактическом успехе, поставил Россию в дипломатическую изоляцию и создал взрывоопасную ситуацию, которая ждала лишь нового повода для взрыва.
Повод не заставил себя ждать. В 1839 году, после смерти султана Махмуда II, Мухаммед Али вновь двинул войска на Стамбул. Османская армия была разбита при Низибе, а флот, возглавляемый командующим Ахмедом Февзи-пашой, перешёл на сторону египтян. Империя фактически перестала существовать как единое государство. Европейские державы, понимая, что полный распад Турции приведёт к неуправляемому переделу территории и почти неизбежной войне между ними, решили действовать коллективно. В июле 1840 года без участия Франции, продолжавшей поддерживать Мухаммеда Али, была подписана Лондонская конвенция между Россией, Англией, Австрией и Пруссией.
Эта конвенция стала поворотным пунктом в восточной политике. Россия согласилась отказаться от исключительных прав, полученных по Ункяр-Искелесийскому договору, в обмен на восстановление коллективного контроля над проливами и признание права всех европейских держав участвовать в защите Османской империи. По условиям соглашения, Мухаммед Али лишался всех завоёванных территорий, кроме Египта, а его наследственные права ограничивались.
В 1844 году император Российский испытывал растущее беспокойство по поводу устойчивости Османской империи. Ведь в это время Османская империя представляла собой не просто ослабленное, а уже почти неспособное к самостоятельному существованию государственное образование. Финансы империи находились в катастрофическом состоянии: казна была пуста, налоговая система парализована, а внешний долг, начавший оформляться ещё в 1820-е годы, подрывал любые попытки реформ.
Не менее важным был фактор административного распада. Даже номинально сохраняя власть над Балканами, Анатолией и арабскими провинциями, султан уже не мог реально управлять ими. В Сербии, княжествах Молдавии и Валахии, в Ливане и на Крите власть фактически принадлежала местным правителям или европейским консулам.
Таким образом, когда в 1844 году Николай I приехал в Англию, он ехал не с абстрактными опасениями, а с конкретным знанием того, что Османская империя находится на грани полного коллапса. Каждая из великих держав уже начала готовиться к разделу наследства: Франция обосновалась в Алжире и точила зубы на Египет и Сирию; Австрия наращивала присутствие в Боснии и Герцеговине, а также в сербских землях; Россия уже контролировала устья Дуная и фактически протекторат над Дунайскими княжествами, а также строила мощные укрепления на Черноморском побережье Кавказа. Вопрос был не в том, рухнет ли империя, а в том, когда это произойдёт и кто успеет первым занять Константинополь и проливы — сердцевину любого восточного раздела. Именно для того, чтобы получить ответ на этот вопрос и зафиксировать британское согласие на раздел без крови и войны, Николай I и предпринял свой лондонский вояж.
Цели императорского визита
Итак, Николай I преследовал во время поездки в Англию две главные цели.
Первая, декларируемая, заключалась в поддержании и укреплении добрых отношений между Россией и Великобританией, сложившихся после урегулирования турецко-египетского конфликта. Император стремился продемонстрировать всей Европе, что англо-русское сотрудничество остается прочным и эффективным, несмотря на потенциальные разногласия по восточному вопросу. Эта цель была вполне в духе традиционной дипломатии Николая I, который предпочитал личные встречи с главами государств и ведущими министрами бюрократической переписке.
Вторая, неафишируемая, но гораздо более значимая цель визита носила зондажный характер. Николай I хотел выяснить, насколько британское правительство готово пойти на соглашение о будущем разделе Османской империи. Император понимал, что открытое предложение о разделе может вызвать резкое неприятие в Лондоне, поэтому он использовал осторожную, но настойчивую дипломатическую тактику.
В беседах с лордом Абердином и премьер-министром Робертом Пилем он рисовал мрачную картину неизбежного краха Турции и предупреждал об опасности французских притязаний в Египте, Сирии и на Средиземном море. «Я никого при этом не боюсь, кроме Франции, — говорил Николай. — Чего она захочет? Боюсь, что многого — в Африке, на Средиземном море и на самом Востоке». Эта риторика была призвана сыграть на традиционных опасениях британского кабинета относительно французской экспансии в регионе, который Лондон считал сферой своих жизненных интересов.
Прибытие и прием: дипломатический протокол и королевское гостеприимство
31 мая 1844 года русский император со свитой высадился в Вулвиче. Прибытию предшествовал обмен дипломатическими нотами: в начале 1844 года Николай I дал понять, что хотел бы нанести визит королеве Виктории, и соответствующее приглашение было незамедлительно направлено из Лондона. Император был принят британским двором и аристократией со всеми знаками того особого почтения, почти низкопоклонства, с каким монархическая Европа того времени встречала могущественнейшего государя континента, удачливого политика и надежного оплота против революционных потрясений.
Программа визита была тщательно выверена и сочетала неформальное общение с королевской семьей в Виндзоре с публичными мероприятиями, призванными продемонстрировать англо-русскую дружбу. Королева Виктория, которая вела подробный дневник, зафиксировала многие детали этого визита; сохранившаяся копия ее записей за май-июнь 1844 года позволяет реконструировать хронологию событий и атмосферу, царившую во время пребывания русского императора.
5 июня в Виндзорском парке состоялся грандиозный военный смотр (Revue) в честь императора. Королева Виктория в письме к своему дяде, королю Бельгии Леопольду I, описывала это событие с неподдельным энтузиазмом: «Смотр 5-го числа был действительно очень интересен, а наш прием, как и прием императора, был самым восторженным». На смотре присутствовали и королевские дети, которые, по словам Виктории, были «очарованы» происходящим.
На следующий день, 6 июня, император вместе с королевой и принцем Альбертом посетил знаменитые скачки в Аскоте (Ascot). Виктория отмечала, что «никогда не видела такой огромной толпы». Согласно некоторым описаниям, в один из дней визита Николай I, к немалому удивлению свиты, вошел в толпу и принялся пожимать руки обрадованных этой возможностью зрителей. Этот жест, нехарактерный для самодержца, привыкшего к строгой дистанции между собой и подданными, в Англии был воспринят как проявление демократичности и доброжелательности. Однако, как отмечают историки, вскоре стало ясно, что энтузиазм публики был не столь единодушным: на тех же скачках в Аскоте раздавались и враждебные выкрики, а на улицах Лондона чартисты проводили митинги против визита «жандарма Европы»
Особое внимание уделялось неформальному общению: королева и ее супруг не жалели времени для светских бесед с Николаем I. Император был приглашен на завтраки, обеды и вечерние приемы в Виндзорском замке и Букингемском дворце. Одним из наиболее впечатляющих эпизодов визита стал ужин в Ватерлооской комнате Виндзорского замка, где сервировка стола включала полностью золотой сервиз. По свидетельству Виктории, император, оценив убранство, произнес: «Это достойно Вас, мадам»
Характеризуя личность императора, Виктория пишет: «Без всякого сомнения, личность императора Николая сама по себе способна поразить каждого (he is a very striking man); он еще очень хорош, профиль его прекрасен, манеры исполнены достоинства и грации; он чрезвычайно вежлив — и даже приводит в смущение (quite alarmingly polite): до того он преисполнен внимания и всяких "politesses"» .
В этих словах чувствуется искреннее восхищение внешностью и манерами русского императора, который в свои 48 лет сохранял импозантную внешность и величественную осанку. Однако Виктория замечает и нечто более глубокое, скрытое за внешним лоском. Она обращает внимание на выражение глаз Николая I: «Но выражение взгляда его строгое, какого я еще ни у кого не видала» . Это наблюдение перекликается с более поздним замечанием Виктории о том, что «суровость императора становится менее заметной, когда узнаешь его лучше» .
Особенно интересно психологическое наблюдение королевы о внутреннем состоянии русского самодержца. Она пишет, что на нее и принца Альберта император производит такое впечатление, «как будто "этого человека нельзя признать счастливым, как будто на нем лежит тяжким, болезненным бременем громадная власть, соединенная с его положением". Он редко улыбается, а когда появляется улыбка, она не говорит о счастье» . Это проницательное замечание 25-летней королевы, сделанное после нескольких дней общения с одним из самых могущественных монархов Европы, свидетельствует о ее способности видеть за фасадом имперского величия внутреннюю драму человека, на плечах которого лежало бремя управления огромной империей.
В другом письме, датированном 11 июня 1844 года, Виктория вновь возвращается к описанию визита, подчеркивая, что ее оценки исходят «из беспристрастного и непредвзятого ума» . Она отмечает, что император очень высоко оценил старшего сына королевы, принца Уэльского (будущего Эдуарда VII), сказав: «Невозможно увидеть более красивого мальчика; у него такой благородный и добрый вид» .
Однако королева, оставаясь верной своим династическим и государственным интересам, проводит четкую грань между официальным приемом и личными чувствами. В том же письме к дяде она замечает: «Прием, оказанный императору Николаю, был сердечным и учтивым, но не идет от сердца (mais ne vient pas de cœur)». Это признание очень важно для понимания истинного отношения британского двора к России: внешняя любезность и пышность приема скрывали глубокое недоверие, которое Виктория питала к политике Романовых. Позже королева писала о России: «России нельзя доверять»
Секретные переговоры: формирование англо-русского соглашения 1844 года
Сердцевиной визита стали переговоры Николая I с министром иностранных дел лордом Абердином и премьер-министром Робертом Пилем. Как установлено в исследовании Уэйна Норриса Кокса, посвященном секретному англо-русскому соглашению 1844 года, именно в ходе этих встреч было достигнуто соглашение, предопределившее развитие двусторонних отношений на следующее десятилетие.
В разговорах с британскими министрами Николай I развивал идею о необходимости заранее договориться о совместных действиях на случай распада Османской империи. «Теперь нельзя решать, что следует сделать с Турцией, когда она умрет, — говорил император. — Такие решения ускорят ее смерть. Поэтому я все пущу в ход, чтобы сохранить статус-кво. Но нужно честно и разумно обсудить все возможные случаи, нужно прийти к разумным соображениям, правильному, честному соглашению». Эта позиция демонстрировала двойственность подхода Николая I: публично он выступал за сохранение целостности Османской империи, но в приватных беседах активно прощупывал почву для ее раздела.
Роберт Пиль, внимательно выслушав императора, дал понять, что Англия имеет свои интересы в Восточном Средиземноморье, прежде всего в Египте. «Англия относительно Востока находится в таком же положении, — осторожно заметил премьер-министр. — В одном лишь пункте английская политика несколько изменилась в отношении Египта. Существование там могущественного правительства, такого правительства, которое могло бы закрыть перед Англией торговые пути, отказать в пропуске английских транспортов, Англия не могла бы допустить». Для Николая I эти слова прозвучали как молчаливое согласие на раздел турецкого наследства, тем более что Абердин, известный своими русофильскими симпатиями, не выразил никаких возражений против общей логики императорских рассуждений.
По итогам переговоров было достигнуто устное соглашение, которое впоследствии получило название «секретный англо-русский договор 1844 года». Согласно формулировкам, стороны обязались: во-первых, сотрудничать в поддержании статус-кво на Ближнем Востоке; во-вторых, достичь предварительного взаимопонимания относительно раздела Турецкой империи в случае ее распада. Это соглашение не было оформлено как формальный альянс, но представляло собой устную договоренность между русским императором и британскими министрами, находившимися у власти.
Вернувшись в Россию, Николай I поручил канцлеру Карлу Нессельроде подготовить меморандум, излагавший содержание достигнутых договоренностей. Так появился знаменитый «Меморандум Нессельроде», который был направлен в Лондон в июле 1844 года.
Содержание меморандума Нессельроде состояло из пяти ключевых пунктов :
- Англия и Россия имеют общий интерес в сохранении статус-кво Турции.
- Однако Турция заключает в себе множество элементов разрушения (неизбежность краха).
- Опасности катастрофы могут быть значительно уменьшены, если Россия и Англия договорятся между собой на случай такого развития событий.
- Император во время своего пребывания в Лондоне договорился с английскими министрами о том, что если в Турции произойдет что-либо непредвиденное, Россия и Англия предварительно согласуют между собой совместные действия.
- Россия и Австрия уже достигли согласия; если Англия присоединится к ним, Франция будет вынуждена следовать плану, установленному тремя кабинетами.
Существование этого документа было подтверждено обменом министерскими письмами в декабре 1844 - январе 1845 года. Однако британские министры, по-видимому, быстро осознали рискованность связывать себя письменными обязательствами по столь щекотливому вопросу.
Последствия визита и судьба секретного соглашения
Таким образом, вернувшись в Россию, Николай I пребывал в убеждении, что ему удалось достичь принципиального соглашения с Великобританией по восточному вопросу. Он полагал, что Лондон связан секретным обязательством консультироваться с Россией по делам, касающимся Ближнего Востока. Это убеждение сыграло роковую роль в последующем развитии событий, приведших к Крымской войне.
Как показывает логика последующих событий, секретное соглашение 1844 года не было денонсировано преемниками британских министров, участвовавших в переговорах. В период между 1846 и 1853 годами по крайней мере пять британских государственных деятелей самого высокого уровня знали о существовании меморандума Нессельроде, но ни один из них публично или приватно не отказался от него. Однако это молчаливое согласие имело оборотную сторону: преемники Пиля и Абердина не считали себя связанными обязательствами, которые их предшественники взяли на себя в устной форме.
Ситуация кардинально изменилась в 1846 году, когда кабинет Роберта Пиля ушел в отставку, и к власти вернулись виги во главе с лордом Джоном Расселом. Пальмерстон, занявший пост министра иностранных дел, был известен своей неприязнью к России. «Европа слишком долго спала, — говорил он еще в 1837 году русскому послу Поццо-ди-Борго, — она теперь пробуждается, чтобы положить конец системе нападений, которые царь хочет подготовить на разных концах своего обширного государства». Николай I, который прекрасно знал о взглядах Пальмерстона, не пытался возобновить с ним те переговоры, которые так успешно вел с Пилем и Абердином.
Секретное соглашение продолжало оказывать влияние на политику и после 1846 года. В декабре 1846 года, проезжая через Вену, Николай I снова заговорил с Меттернихом о Турции и счел необходимым заявить, что, если Турция распадется, Константинополя он никому не отдаст. «Если же кто попробует послать туда войско, то он, царь, явится в Константинополь раньше. А если он уже войдет туда, то там и останется». Это заявление, адресованное австрийскому канцлеру, свидетельствовало о том, что Николай I продолжал твердо придерживаться линии на исключительное право России решать судьбу черноморских проливов и Константинополя.