Носится слух, что осенью, в пору меж волка и собаки, мысли будто пришлые чужаки. Так и есть. В это время случается нужда разговориться с самим собой, отстраниться, что ли, взглянув на обстоятельства иначе.
— Поедешь-то как, Леонид? Карман нынче держи шире, деньжонок в нем столько, что заскулит от таких грошей задворная метиска; гавкнет, пойдет отнимет у бездомного огрызок буханки, из милости пёсьей поделится. Карман держи шире — тискать там нечего…
Пробирал озноб. Я по-прежнему бубнил:
— Взгляни выше, Леонид, там в стороне… напряги щемотные зенки. Провода нашел? Треск услышал? Это пантографы коснулись проводников, скоро люди разменяются с электричкой двумя часами жизни. Перрон заметил? Побитый попрошайка, а не перрон; чумаза от грязи подошв платформа.
Сделалось сволочно, гадко.
— А, забор — придется лезть. Вон и гнилой поддон на прутья облокочен. Интересно, самодельщина выдержит?.. Ну-ка, попробуем.
Вагон дрожал. Озорной рукой был исцарапан рыжий пластик сиденья, а на полу меж бортом и барахлящей печкой жалась пустая бутылка «жигулевского». Еще бы нет — и контролеры были здесь: угрюмые, готовые рассволочиться за чепуховый грешок, блюстители порядка.
— Не трухай, Леонид, — бодрил я себя, — ехать придется в любом случае. А раз выпала участь зайца безбилетного, то на одной из остановок нужно бежать душетрясам за спины. Способ позорный, но пролетарию свойственный.
Динамик выхрипел название следующей станции, двери закрылись. Электричка, мерно покачиваясь, набирала ход. А я никак не унимался, нервничал:
— Вспомни, Леонид, кем грезил стать, где жаждал оказаться? То пацанская мечта, наивная и глупая. Смотри, там за окном, во мгле… Видишь, шкерится в поисках теплого местечка дворняга? Думать будешь о глупостях — непременно разделишь ее участь. Не трухай, пусть юность кончилась, но пора зарабатывать деньги. А первое собеседование, так оно случается со всеми без исключения.
***
— Сударик, эй! Никак не доспишь? — звучал надо мной чей-то голос.
Обращение двоедушное, необычное. И мужиковатое, если сказать басовито, и добросердечное, если выдержать интонацию.
— Спасибо за интерес, — так и не разобрав, кто говорит, подал голос я. — Когда сквозит от окна ледяным ветром, сон морит смело и наверняка, а веки пудовые, не продрать. Эх, зараза, взялся надзирать за контролерами и заснул.
— Перебещ-щик, что ль? — спросил этот некто.
— Пассажир. Скованный. Непростой… — Объяснение оборвалось на полуслове, приглядевшись со сна, гортань сдавила невинную усмешку.
Сиденье напротив заняли двое.
Посади их по отдельности — и ничего особенного, люди как люди. Но, фигурируя рядом, они порождали диссонанс, словно название стихотворения никак не вязалось с содержимым или «Лунная соната» исполнялась в до-мажоре.
Противоречие создали старичок-анахронизм и эпохальная блондинка в расцвете сил; на нем висела ветровка не по погоде и съехавшая набок сине-зеленая шапка с шильдиком «Зенита», а на ней — платье и кашемировое пальто; у него на ногах паршивые ботинки, у нее — каблуки и блеск начищенной кожи; он напялил то, что подарила улица, она купила вещи в дорогом бутике.
— Перебежчик, но только на этот месяц, — не растерялся я.
Девица с самого пробуждения препарировала меня своей беззастенчивой зрительной въедливостью. Иначе говоря, тупо таращилась.
— О, как! — Густые брови старика выгнулись горбатым мостом. — Обещать — не делать, сударик: ты зарок, упреждая время, не давай. Здесь люд снует многие леты, экономють окаянные на своей жизни. Первая собака дня несет трудолюбов на химкинский «Энергомаш». А ты куда выехал?
— Ну и неотвязчивый же ты хрыч, Фатум. — Нет, девица не щетинилась. Напротив, выглядела прижимистой на эмоции, с привкусом окаменелой хмури в словах. Она констатировала факт, а не искала скандал. На такой же манер выдвинула догадку: — Погляди на него — на билет деньжат нет, потому как он едва окончил учебу. Чистый, опрятный и на легком взводе. А это значит, парнишка едет становиться винтиком системы — на стресс-интервью.
Старик втихомолку достал из-за пазухи целлофановый пакетик с жирным сочным беляшом и показательно отхватил добротный кусок. Беляш сочился маслом, пара капель соскользнула на серую ткань ветровки.
Штиль сменился бурей, девушка вмиг скатилась до панибратства:
— Шквара, знай, ты самый убогий из всей вашей вшивой братии. Понял? Еще и дышать будешь на меня всю дорогу тухлым мясом!
— Потеха шутку сторожит, а я ее на волю отпускаю, — прыснул старик.
Он чамкал так, что губы покрылись жирком, а к подбородку пополз липкий сок.
— Виолетта, знай, заткнуть твое надменное поддувало всегда имеется возможность.
В ответ на тираду та отодвинулась на край сиденья, надула губы — вошла в амбицию. Столь же изумительно, сколь и нелепо: старичок взял верх, вооружившись одним лишь беляшом.
— Сударик, верно трепушка изложила?
Прозорливая и смышленая, она угадала во всем. Удивительный эффект оказал ее укол, вместо злости — желание расположить к себе.
— Отсутствие денег может показаться проблемой, но и только… — Я отыскал взгляд девчонки и, хорошенько скрыв свою дубоватость, выдержал его. Затем углубился в детали: — На заводе открыта вакансия инженера. А потому, как только войду в должность, стану покупать билеты, а затем, с повышением, сниму квартиру. Это непременно случится, ведь я готов вкалывать ради своего будущего, а не просиживать рабочий день. Уверен, утвердят именно мою кандидатуру, и полировать сиденья, как многие здесь, не придется.
Вначале тихо, затем все громче и четче раздались хлопки: Виолетта била ладошками — аплодировала, указывая на то, сколь весомый эффект возымела моя тирада.
— Послушай, Фатум, а молодчага-то ничего — умеет агриться. У меня спесивые в цене, но вот недалекость, свойственная молодости, все же калит. — Она скривила лицо, не иначе как съела кислого. — А потому, напыщенный детеныш, эти овации в твою честь!
— Тьфу, м-ля, это ты у нас чванливая, а не он спесивый! Погоди мне, кикимора, издевки кидать… — гаркнул всерьез дед, обливая каждое слово сталью, однако моментом позже разительно ласково обратился ко мне: — Ты внимание на эту дуреху не обращай. Она везде свой припудренный шнобель сует, дотошный он у нее. Словно магнитом тянет в чужую задницу, словно эта задница не из плоти и крови, а из железа и трюфелей.
— Наверное, выговориться хочет, — обалдело предположил я.
— Пущай молча сносит свою немоготу, — на морщинистом лице проклеивалось самодовольство. — Рассуди-ка, сударик, вопрос один, уважь закоснелого дедушку. Вот вы годы молодые на суету размениваете, а бытием любоваться позабыли. — Старик, поправив голос, кашлянул и продолжил: — Когда, скажи, восходов золото встречать, огонь закатов провожать, с любимой на карьерчике песчаном поцелуй менять на закулисное, кх-м, таинство? Авось понял, о чем речь.
— Понял, — отозвался я, давя стыд, но позицию менять не хотел, упорствовал. — Сейчас задача стоит иная — добиться благосостояния. А любимая, к-хм, подождет и закулисье, и таинство, и карьер подле речки.
— Да ты пойми! — раззадорился старик. — Это сейчас у тебя может быть так. А вот уже завтра всё, шабаш, кранты и, в общем-то, хана. Ничего уже не будет. Ни-че-го-ше-нь-ки! Однако же юность славится упрямым лбом, не прошибить такой, зар-р-раза. А посему ты мне, конечно же, не веришь?
— Конечно нет, такому не случиться. В противном случае — что вы предлагаете?
— Уподобься мне, сударик, свободному от забот и непреклонному для криводушия жизни человеку. Знаешь ли ты, милый друг, что дом — это всего лишь поводок? То — чистая правда. А карьера? Ну, ты уже понял: она меня сторонится, как зубатой псины со смрадным дыхлом. Некому мой путь понять, ум людской скуден на восприятие. Да и пущ-щай, не главное! В общем, помни, сударик, на поле брани между Жизнью и Судьбой мой выбор извечно в пользу последней.
— То есть вы бомж, — догадался я.
— Бомж-бомж! Ну не смешно ли? — Виолетта ждала оказии вставить свои «драгоценные» пять копеек.
— Попрошу вас, господа, выражайтесь корректно — без определенного места жительства. — Старик вытянулся прутом, будто произнесенные слова облекали его в титул, а не пристыжали. Вслед сказал: — И это со мной произошло исключительно по собственной инициативе. Понимаешь, сударик, того требовала ситуация, но сейчас не об этом. Мне кажется, в тебе есть задаточек. Как зовут-то?
— Леонид.
— Петр Алексеевич Фатум, — и старичок кротко склонил голову. — Не имеешь ли охоту пристать к подобным мне? Наш вид выводится, уж мало осталось. Потому рады-радехоньки каждому человеку судьбы. Ну же, соглашайся, не пожалеешь, сударик.
Дед подмигнул, а затем, щурясь от удовольствия, опрокинул остатки беляша в рот.
— Старикан, память подвела? — напомнила о себе девица.
— Ах-х, — вздохнул Петр Алексеевич. — К сожалению, правила обязывают представить грубиянку: это, как ты имел возможность догадаться, Виолетта.
— Можно просто Вита, — и с этими словами, не вставая, она изобразила что-то наподобие реверанса. — Итак, Леонид, околомогильный хрыч сделал предложение. Весьма паршиво, кстати, никаких скилов коммуникации. Ну в самом-то деле, Фатум, подводишь свою сторону.
— Быстрее давай, контролеры скоро пойдут! — Старик пальцем постучал по запястью. Часов у него не было, но все поняли, что время поджимает.
— Уговорил, седой, — снисходительно согласилась Виолетта. — Со мной все гораздо проще, не то что тягомотина про судьбу.
Ситуация скатилась в комедийную сценку провинциального школьного театра. Поскорее бы распрощаться с этими странными персонажами. Что Петр, что Виолетта — не совсем обычные люди, может приятели, или она ему внучкой приходится — не знаю. Известно только, что оба с некоей диковинкой, прибабахом. На всю, блин, голову…
Контролеры как раз снялись с места, послышалось «предъявите, пожалуйста, билеты». Момента лучше не придумаешь.
— Кажется, мне пора, — дружелюбно решил откланяться я.
А где-то внутри проскользнула шальная мысль: вдруг эта парочка спохватится следом?
— Сидеть! — Виолетта тявкнула, да так что любого под ее взглядом пригвоздило бы к полу. — Короче, паря. Этот хрыч — представитель судьбы. Честно скажу, судьба — крайне непонятная и сомнительная субстанция, куда приведет — один дьявол знает. Может, и хвост ты протянешь, если согласишься. Такое случалось, дед не даст соврать.
— Бывало, — Петр Алексеевич пожал печами, словно не понимая, какой сильный это минус.
Виолетта продолжила:
— А я — представитель жизни. Стабильность, порядок и развитие — это обо мне. Ты же хочешь устроиться на работу, получить повышение и реализовать свои амбиции? Ну так вот, на твоем пути это непременно произойдет. Ты только выбери.
…Эти двое, они что, действительно, психи?! Ненормальные.
Один взаправдашний бомж, у него точно нет билета, его высадят на следующей остановке. Девица — палец в рот не клади, откусит у самой ключицы. Ладно, Петр вполне сойдет за блаженного, ничего, бывает, он стар. Но Виолетта, она-то в своем уме? Всерьез предлагает чистую ахинею. Ничего не имею против, каждому свой сорт тараканов под скальпом. Однако мне решительно пора.
— Ты нужен жизни, Леонид. Подумай, как все блага цивилизации могут оказаться у твоих пяток. Будоражит, верно? А теперь дай ответ: готов ли ты избрать путь материального процветания, став частью великой системы? — Виолетта была приятно озороватой и по-деловому кокетливой.
— Сударик, тебя ждет предназначение, уготованное судьбой. Принять его — поставить на кон все мирское и оказаться вне системы, жить иначе... Отважишься? — Петр был серьезен, глядел строго и ждал.
Чтобы поскорее избавиться от старого прилипалы и гризетки, пускай она трижды красотка, нужно дать такой ответ, который заставит их вконец угомониться.
— Хорошо, готов на все, — не без улыбки согласился я.
— Ах, молодец, — и Петр протянул ладонь для рукопожатия.
— А ты не из робкого десятка! Уважаю. — Виолетта склонилась у моей щеки и подарила поцелуй.
Есть прекрасное слово, которое исключительно точно опишет эту ситуацию: кринж. Нужно бежать. Бежать от этой парочки. И поскорее. И подальше. Иначе еще что-то выдумают.
— Тогда в следующем вагоне, — в унисон произнесли они.
— Не понял. Что в следующем вагоне?
Виолетта щерила белые зубы. Ну и хищный же у нее оскал, вместе с тем пленительный. Не иначе как уверена, что поймала зверушку — меня — в капкан.
— Как что?.. Путь судьбы или путь жизни. Для тебя начинается презентация, и ты обязан решить, к какой стороне примкнуть. Только имей в виду, электричка не бесконечна, поторопись, Леонид.
Тем временем душетрясы уже проверяли пассажиров.
— Ну, будь по-вашему, — смиренно согласился я.
— К слову, — добавила Виолетта, — если контролеры поймают, убьют и выкинут из состава. Назад дороги нет, Леонид, только вперед. Отныне правила таковы, паря. Извини заранее.
— Вы оба… невероятные.
От их разговоров прохудится гудрон любой крыши. Придумали какую-то религию. Путь жизни, путь судьбы. Интересно, что мне ближе? А, да тьфу ты!
Неудачная, вечно заедающая конструкция двери тамбура с натугой поползла вбок, уступая место «гармошке» — пространству между двумя вагонами, где обычно справляли нужду нетерпеливые и гулял порывистый ветер. Повезло, никаких подводных камней там не встретилось. После «гармошки» вновь показался тамбур, но уже другого вагона. Нечищеные, исцарапанные стекла предупреждали красной надписью «не курить», а в отражении, чуть выше выцветшей краски, косилось усталое лицо мужчины. Оно казалось знакомым.
— Господи…
Руки устремились к подбородку, туда, где густела медью борода, пальцы с хрустом потерли сальные и грубые волосы, затем ощупали набухшие веки, попытались разгладить морщины-складочки. В отражении пряталось мое собственное лицо, только сильно постаревшее.
— Невозможно. С утра и намека на щетину не было, а тут такое…
Одежду я тоже не узнал: вместо фирменной парки на плечах висела дутая куртка, из кармана торчали перчатки, исчезли любимые «адидасики», вместо них ногу грели войлочные ботинки, а штаны — нелепые, зато тянулись во всех местах, комфортно.
А, еще — на безымянном пальце красовалось золотое кольцо!
И тут понеслась чехарда. Голова загудела трансформаторной будкой, заискрили образы и голоса — чертов град воспоминаний. А потом будто кто-то вдруг щелкнул тумблером — и загрузка прошлой жизни, а это именно она и была, остановилась.
…Свадьба возвращалась мыслью чаще прочего — напоминание, что в жизни все-таки была светлая полоса. Фоном, непрерывным белым шумом маячила работа. Да, мою кандидатуру утвердили. Однако десять лет кряду ничего не происходило: ни повышения по службе, ни переезда ближе к работе. Электричка превратилась во второй дом, теперь она возила словно не меня самого, а лишь упаханное до смерти тело.
— Мужчина-а-а! Ну долго мне связки надрывать-то, а-а-а?! Посмотрите на него, сидит, нос воротит. Михалыч, может, ты его это, ну, к едрёной матери отправишь? — Пока переваривались воспоминания, в вагон заявились контролеры. И, кажется, эта женщина не шутила, когда просила избавиться от меня.
— Подождите, я сейчас поищу билет! — В карманах нашлись ключи от дома, какое-то удостоверение и кошелек с затертой кредиткой. Ни билета, ни налички. — Картой можно заплатить?
— Мы служба контроля, а не касса. Вот же дрянные зайцы, покупать надо на станции! — рявкнула тетка и, повернувшись к Михалычу, со знанием дела кивнула.
Контролер расстегнул куртку, его грудь и живот опоясывали ремни. Правую руку он завел за левый бок, туда, где крепился коричневый чехол и виднелась деревянная рукоять, потянул — и поползло-поехало лезвие.
— Э, вы чё, охренели?! Нельзя, блин, это с каких пор?! Я полицию вызову. Слышишь, ты, дура!
С испугу ноги обратились в пружины, старт выдался настолько бодрым, что уже через секунду рука судорожно трясла ручку «гармошки». Однако внутренний голос воззвал к здравому смыслу: неужто и правда у Михалыча было оружие?! Вряд ли. Я оглянулся. Он стоял подле той противной бабы, она, посмотрев на меня, ухмыльнулась и пошла к другим пассажирам проверять билеты.
А погони-то не случилось. Привиделось?
Со мной произошли события, которые не удалось прожить, зато в памяти они есть. Изменилась внешность и одежда. Постарел на десяток лет. И душетрясы эти какие-то странные.
Стойте, стойте, стойте…
Тот бомж, Петр, ну точно — он виноват.
И Виолетта, зар-р-раза.
Дурак! В этом хаосе и не понял. Что же он там блеял-то? Что-то про судьбу, мол, вставай на дорогу судьбы, будь как я. А дамочка эта, блондинистая, о дороге жизни твердила. Ага, щ-щас, разбежались! Отравили меня, падлы, или загипнотизировали.
— Приди же в себя, Леонид! — Пясть хлестким шлепком коснулась щеки. — Ну, взбодрился?
Спокойно.
Допустим, все — взаправду. Значит, в следующем вагоне произойдет то же самое: преждевременное старение и поток воспоминаний. А надо ли это все? Больше пугала, естественно, старость. Прожитые годы, знаете ли, хочется проживать, а не вспоминать. Идти дальше не вариант, нужно как-то договориться с контролерами.
Думай.
Думай…
Да кто там орет, в самом-то деле?!
— Пошли вы, мародеры, ни за что я платить не стану! — выказывал возмущение один из пассажиров.
И тут стало ясно, что договориться не выйдет, потому как мне вовсе не привиделось: молчаливый Михалыч, действительно, прятал за пазухой мачете, которое вот уже сейчас заносил над головой этого бедолаги.
— Ой… не надо-о-о… — Человек сжался, обратился в тугой и крохотный комочек. Совершенно беспомощный, без нареканий, покорный. Жаль, что поздно.
Михалыч лишь ухмыльнулся в свои гуталиновые усы. Не теряя уверенности во взгляде, его рука опустилась твердо, лезвие прошло сквозь оранжевый пластик сиденья, потом тело мужчины и застряло. Контролер уперся ногой в изголовье и двумя руками вытянул мачете. Растеклась кровавая лужица, на пыльный пол побежали характерные ручейки.
Меня ждал следующий вагон.
Но, прежде чем отправиться дальше, содержимое желудка попросилось на волю. Надеюсь, эти козлы найдут мой подводный камушек в «гармошке». Авось поскользнутся и расшибут себе лбы.
В ушах зазвенело.
Одежда вновь изменилась, вся — безрадостно-черного цвета. В отражении неопрятное лицо и совершенно запущенная борода-лопата. Глазам досталось пуще прежнего: потускнели, выбелились, устали глядеть на мир.
Посреди вагона, как и в прошлый раз, события украденных у меня лет накрыли промозглым ливнем.
…У жены случился выкидыш. Ей осточертел муж, который уходит из дома в пять утра и приходит в девять вечера, чтобы снова лечь спать. Мужчины, оказывается, извечно не способны понять настоящую причину ссор: мы развелись не из-за работы, не из-за грязных носков и немытой посуды и даже не из-за выкидыша. В итоге жена ушла к другому и, кажется, была счастлива, а у меня появилась привычка поглаживать безымянный палец, где раньше жило кольцо.
Вот настоящая хохма: на мою работу взяли новенького, и он за каких-то три месяца пошел на повышение. Тогда жгучая злоба отпечаталась в сердце, возникла ненависть к работе и начальнику, а в недрах рассудка бурлила черная зависть.
В итоге мне стало плевать абсолютно на все: костер жизни догорал, оставляя угли и пепел.
— Не-е-ет. Никуда не пойду. Буду сидеть, пока электричка не приедет на положенную ей станцию. И пусть хоть за ноги волочат, не встану!
Однако стоило припомнить Михалыча и его мачете, как слова обернулись лукавством. Пойду, еще как пойду… Вот только есть и другой выход — закончить. Нужна лишь толика смелости. Признаться, глубоко внутри имелось желаньице, чтобы контролеры открыли сейчас дверь и вошли в вагон.
— Здрав будь, сударик! Ну, поведай, как твои дела? — Голос ласковый, приятный и почти забытый за давностью лет.
Петр Алексеевич Фатум ничуть не изменился. Та же нелепая шапка с помпоном, тот же умудренный взгляд и жилистые кисти рук. Весел, как и в самую раннюю нашу встречу.
— Человек без определенного места жительства… — в закавыках памяти нашлось верное определение.
— Так точно! А ты, я погляжу, милый друг, не выбрал, пойти тебе путем жизни или же судьбы?
— Видимо, нет. — Признаться, за все это время случилась лишь пара мгновений, когда довелось поразмыслить об их предложении. — Что происходит, Петр? Для меня прошла целая вечность, лет двадцать, не меньше. А я помню ту жизнь… Она настоящая? Не знаю, кажется, настоящая.
— Будь уверен, Леонид. Настоящая.
— Но я ведь не жил ее…
— Изволь знать, сударик, разницы никакой. Что так ты ее вспоминаешь, что прожил бы каждый тягомотный день. В твоей памяти остаются лишь весомые несколько секунд. Мало, знаю. А все остальное, ух-х, унесет суховей. Ты что хоть помнишь-то из последних двух десятков?
— Из весомого? Свадьбу. Жену. Выкидыш. Развод. Несчастную работу.
— Вот видишь, остальное — лишь декорация к этим событиям. А декорации никто не помнит, когда на сцене играют отвратительные актеры.
Тело вздрогнуло, лицо скривило.
— Работа — дерьмо. Жизнь не жизнь. Кажется, мне пора к психологу. Потому что…
— Смерти захотел? — Фатум попал в самое темечко.
— Да, Петр. Мне и правда жутко надоело.
— Потому что ты не выбрал, Леонид. Будь любезен, не копайся, вагонов в этом составе столько, сколько десятков лет тебе отмерено. Быть может, следующий — последний. Кто ж знает...
— Говорите, все то паршивое гадство, именуемое жизнью людской, происходит потому, что выбор не сделан? Ну, полно вам, это чушь. Вы точно взялись издеваться надо мной. Признайтесь, Петр.
— Вовсе не чушь, Леонид! — возмутился Фатум. — Это правда, так устроена вселенная. Ты пойми, у тебя есть судьба. Она приготовила уникальное, лично твое, предназначение. Ты прими его — и будешь неподдельно счастлив. Не имеет значения ни твой статус, ни твоя работа, ни жена.
— Ваши слова да Богу в уши! Взгляните на меня. Куда я скатился, видите? Это мое предначертанное?
— Ой, дурью макушка твоя полнится, Леонид, — всплеснул руками Петр Алексеевич. — Люди частенько неверно интерпретируют понятие судьбы. Понимаешь ли, судьбу заслужить надо, это не как за хлебом сходить. Она может и вовсе не случиться, как с тобой до сих пор и с миллионами других. Так-то.
— А как вы ее заслужили?
— О, то долгая повесть. Ну, если вкратце… — У старика налились синевой глаза, он любил рассказывать эту историю. — В прошлом я профессор Московского государственного университета. Меня Нобелевской премией награждали, умыслишь такое? Казалось бы, вот он успех, вот карьера, вот всего добился. Но нет. Себе соврать не дам — счастья не приумножилось. Не было главного: ощущения, что я дело свое исполняю. А потому квартира пошла с торгов, деньги в детдом отдал, медали на помойку снес, и-и-и… куда глаза глядят. Искал смысл бытия. Как-то так.
***
***
— Нашли?
— Без сомнений! — отчеканил старик. — Сейчас мой смысл — это ты. Я внутри своего призвания направляю людей. Усек, сударик? — Фатум мог шутить, мог быть добродушным, но не сейчас. Он верил в каждое свое слово.
— Хорошо, Петр. Выбираю ваш путь, принимайте меня на дорогу судьбы. Лучше уж бомжом быть, чем свихнуться. Будем вдвоем по вагонам шарахаться, люд опрашивать, склонять на светлую сторону. Каково, а?
Петр в сердцах сплюнул и разочарованно вздохнул.
— Слушай сюда, Леонид. Вначале нужно задаться вопросом, какого лешего ты вообще здесь делаешь. Не в этой пёсьей электряге, а во вселенной. Понял? И ответ тебе не придет — не жди инструкций, лишь отголосок затухающей лучинки. Вот ее-то тебе нужно найти и раздуть в жаркое пламя. Тогда судьба откроет путь, и ты его изберешь. Но прежде обрети веру и терпение для бесконечных попыток, ведь лучинку ту не просто сыскать.
— Если я пойду дальше…
— Верно мыслишь, но идти надо, — слова Петра прозвучали твердо, с нажимом. — Найдешь там еще вагон — хорошо. И, упреждая твой вопрос, напомню: нет разницы, как ты живешь и как умрешь, если каждый день серостью полнится.
Следующий вагон существовал.
С моим бытием не все было кончено. Однако еще один десяток лет, несмотря на усердные размышления о словах Петра и поисках предназначения, ни к чему не привел.
Реальность сурова: моя жизнь расщепилась на две части. В одной ждал возможностей юнец, он верил, что сможет обуздать мир. А в другой мариновался пятидесятилетний сварливый мужчина, он ненавидел людей, пил таблетки и давно позабыл о сне.
— Честное слово, я больше не тяну…
— Дышишь — тянешь, — вдруг донеслось непонятно откуда.
Я вздрогнул.
Виолетта возникла из пустоты, точно призрак. Впрочем, чему здесь удивляться? Это паскудство все никак не закончится.
— Рассказывай, Леонид, о своих «чекпоинтах», — как ни в чем не бывало приказала она.
— Их нет. Жизнь привычно паршива, а я — вот просто ничего не добился.
— Судьбу ты не выбрал, это ясно. Мое предложение тоже под вопросом. Чего тебе не хватает, а? Чтобы решиться — что еще должно произойти? Мечешься, мечешься, а потом терпишь собакой дворовой. Вот скажи, мужик ты или кто?
— Думаешь пронять меня этой панихидой про мужское и женское? Вы просто угробили мое будущее!
— Мы? — Она засмеялась, как от свеженького анекдота. — Уважаемый, мы тут вообще ни при чем. Ты сам, ты и только ты. Тот, кто не способен принять решение, так и проживает жизнь — в сточной канаве. А ведь еще не поздно, ты, по всей видимости, долгожитель. Зачем тебе сдалась судьба?
— Не знаю. Я так и не нашел призвание, о котором говорил Петр.
— И не найдешь. А знаешь почему? Ха! Его не существует, это фуфло. Ты пытаешься верить в вымысел Фатума, думать, что родился на свет божий не просто так. Будто у тебя есть миссия и ее надо выполнить. — Виолетта театрально покрутила пальцем у виска, подождала, пока смысл ее слов и жеста будет мной усвоен, и добавила: — Есть жизнь, она осязаема, она подчиняется законам. Перестань витать в облаках, прими ее правила — и все изменится. Не нужно этих фантазий о призвании и предназначении. Хочешь, поговорим на чистоту? Вот как оно все есть, так и обсудим. Буду сегодня твоим личным коучем.
— Почему бы и нет? Здесь все равно больше нечем заняться.
Виолетта одобрительно закивала.
— Скажи, чего ты хотел от своего бытия? Только честно, без всяких фантазий, совестливых замечаний и прочей иррациональной чепухи.
— Серьезно? Ты думаешь мои желания сильно отличаются от большинства? Семья, ребенок, деньги, уважение. Да хотя бы в продуктовом не искать желтые ценники, не покупать штаны в экономмаркете, дьявол, да я даже волосы как-то отрастил, чтобы экономить на парикмахерских!
— Кажется, вас понесло, батенька… — Виолетта сделала испуганный вид и снова залилась хохотом. — В целом, ты банальный архетип гедониста: ребенок, уважение, деньги и бла-бла-бла… Скучно, ну и ладно, — вздохнула она. — Ты хоть задавался вопросом, к чему тебе эти переменные? О нет, молчи. Стандартный ответ, мол, «ну все так делают, а я что, хуже?». А знаешь, почему ты это все профукал?
— Так сложилось, не всем везет, — попытался оправдаться я.
— Хрень собачья! Ты пошел и попросил повышение — тебе отказали. Ты попросил жену родить — она нехотя попыталась, но, по сути, выкидыш можно считать отказом. Для меня это верно, потому как другому, и ты это знаешь, она родила двоих.
— Знаю. — Не без горечи, но порой возникали мысли о бывшей жене, и я наводил справки.
— Ты вечно так поступал, Леонид. Ты — хороший проситель, но мир никогда тебе не ответит. — Виолетта рубила с плеча, не давая времени на отдышаться. — Отвечай быстро и не ври, Леонид: захотел со мной переспать, как только увидел?
— У меня была девушка! О чем ты говоришь?!
— Заруби себе на носу: все в этом мире придумало сильными, чтобы править слабыми и держать их в узде. Сильный придумал верность, чтобы его самок никто не увел. Сильный оплодотворял свою женщину, пока та не родила двух здоровых пацанят, это я сейчас о твоей жене и ее нынешнем бойфренде.
Злость раздирала. Вот же мерзкая сволочь эта бывшая.
— Да, я хотел с тобой переспать. Признаю. Но есть выбор, есть идеалы, есть…
— Чепуха к тебе так и липнет. Хотел переспать, надо было переспать, это осталось бы между нами. А совесть — придаток, от которого нужно избавиться, она вредит становлению лидера. И те, кто это понял, нынче начальники. Взять хотя бы твою работу: столько лет отпахал, но так и остался тщедушным инженеришкой, а твое место отжал сорванец без опыта. Нравится терпеть?
— Нет. Я хочу разбить им всем рожу!
— Прими правила жизни, но только без этих прикрас вроде совести, чести, отваги и любви. И уж точно без предназначения — оно тебя медлит. Прими правду: жизнь жестокая, обнаженная и прямолинейная. Пойми, она прекрасна в грубой самобытности — войнах, конкуренции, борьбе за выживание. Только тогда ты перестанешь просить и начнешь брать.
— И как мне быть? Я стар, поздно что-то менять.
— Для жизни никогда не поздно, до самой последней минуты и секунды.
Нас прервали контролеры, они ввалились в вагон практически с юношеским задором и явно навеселе.
Вита не обратила на них никакого внимания. Она ждала. Смотрела на меня и ждала — и это работало: просыпался, проклевывался во мне тот самый неуемный голод овладеть ею, подчинить себе. Прежде противоречия раздирали, однако лидер не сомневается, он сам берет.
— Предъявите, пожалуйста, билет. — Тетка нахмурила брови, а Михалыч, тот самый, который давеча рассек мужика, стоял у нее за спиной.
— У меня нет билета, — ответил я.
— Ах, как жаль! Михалыч, у нас знакомый баламут, к тому же он нашкодил в одном из переходов. Нам, знаете ли, не впервой по блевотине ходить, но все-таки неприятно.
Михалыч выдвинулся вперед, расстегнул куртку и с сочувствием оглядел будущую жертву:
— Ну, прости, батька. Таковы правила.
…Разве может быть страшно, когда нечего терять? Нет.
Нужно бежать, прятаться? Тоже нет.
Повеселюсь напоследок, выбью пару зубов.
— Леонид! — встряла Вита. — Ступай в следующий вагон. Выбирай жизнь, выбирай быть лидером. Сейчас же. Немедленно.
Теперь и она возлагала на меня надежду.
Душетрясов это устроило:
— Мы не против. Ай да веселуха будет! Михалыч, точи лезвие, твои угодья начинаются. Вот только тут билетики соберем. — Контролерша направилась к другим пассажирам, а Михалыч преградил путь назад. — Так-так-так, господа, приготовим за проезд, — разносился между рядов ее невозможно писклявый голос.
Следующий вагон, могу поклясться, последний. Не стану лидером — сгину в безвестности. Однако сейчас все будет иначе, потому как разгоралось жгучее желание, коего ранее за все прожитые годы чувствовать не приходилось.
Желание надрать всем задницу.
…Вагон полнился народом.
Дверь из «гармошки» блокировала женская спина. Когда я с нажимом навалился на полотно, «спина» смачно выругалась, но все-таки отошла, косясь на меня презрительным взглядом.
— Чертов пень, не видишь, люди стоят? Куда прешь-то? — огрызнулась она.
— Заткнись, не вижу! — мой голос стал совсем хриплым, но его хватало на злобный рык, чтобы наглая тетка умолкла и посторонилась.
М-да, битком. Не продохнуть. И ко всему прочему ужасная вонь из сортира: первый и последний вагоны обычно избегают нормальные пассажиры, потому как толчки не чистят и за день там скапливается глубокая лужа мочи.
— Что ж вас много-то так? — собственно у себя самого спросил я.
Ответ прилетел из недр толпы:
— Зайцы. Сюда контры всех сгоняют, тут и сидим, пока время не придет.
Выходит, это все-таки последний вагон.
— Позвольте пройти.
Расталкивая людей, я пробрался к дверям, распахнул их и ощутил, насколько резче стала вонь. Недовольная тетка стонала, умоляя избавить ее от запаха, посыпался мат-перемат.
Воспоминаний больше не было. Ни единого. Закончились. Как и моя жизнь. Интересно, а сколько мне уже? Седьмой десяток? Тело отзывалось привычной слабостью, такой, на которую не обращаешь внимания, живешь с ней, как с чем-то неотъемлемым.
— Так, люди милые, расступитесь. Дайте старому человеку пройти и сесть, он заслужил, — раздалось с другого конца вагона.
Народ вжимался, освобождая заветное пространство. Извиняясь скорее по привычке, нежели действительно сожалея о причиненном неудобстве, я наконец-то добрался до цели и втиснулся между, кто бы мог подумать, Виолеттой и Петром. И только мне довелось испытать облегчение от твердой поверхности под задницей, как вновь послышалась ругань той самой хамки:
— Хватит сюда ломиться, эй, не пущу-у!
Раздался гулкий удар, все привстали и начали глазеть.
Контролер вышиб дверь, а народ попадал кто куда. Тут-то и понеслась кутерьма. Свистело в воздухе лезвие мачете, Михалыч не щадил никого, бойко размахивая своим орудием справедливости. Не зная жалости, он отправлял на тот свет безбилетников.
Так вот что за угодья…
— Да кто ж они такие?! — озадачился я.
— Известно кто, — Петр Алексеевич и бровью не повел, он читал новостную сводку в газете «Заря».
— Ага. Ты еще не понял, Леонид? — Вита в привычной манере ожидала, что все вокруг должны соображать с присущей ей скоростью. Она глядела в экран смартфона и, жуя жвачку, листала ленту инстаграма.
Любители фокусов, мать их за так, пребывали в блаженном умиротворении. А происходящее их обоих не сильно и волновало. Так, рядовая процедурка, обыденщина.
— Это все, конец? Он нас всех убьет?
— Необязательно, только безбилетников, — Петр кашлянул и лениво перевернул страницу.
— Спасите, умоляю. Прекратите этот кошмар!
— Увы, Леонид, — и Виолетта изобразила сочувствие во вздохе, а потом снизошла до краткого пояснения: — Контролеры никого не пощадят, они — Время.
— Как это понимать?
— Ну, если говорить языком литературным… — Петр отложил газетенку, призадумался и продолжил: — Электричка — это бытие твое, вагоны в ней отмеряют жизнь, каждый — примерно десяток лет. А вот контролеры — время, оно просто есть, течет, словно бесконечный ручеек без начала и конца, как только подходит нужная минута, так и обрывается жизнь. Время этих людей пришло, вот и все.
— Пусть так, но ведь они не всех убивают. У кого-то есть билеты, мне просто нужно найти билет!
Вита согласилась:
— Верно. Люди с билетами — это те, кто определился в жизни. Безбилетники, те же «зайцы» — потухшие, бесполезные как для жизни, так и для судьбы. Нам нет до них никакого дела. Видишь, судьба тоже не такая хорошая, как говорил о ней Фатум.
Петр Алексеевич молчал, он не имел возражений.
Выходит, судьба — это вовсе не добро, а жизнь — не зло. Они существуют сами по себе, как данность, пусть и противостоят друг другу в борьбе за подобных мне. Моя вина лишь в том, что не смог выбрать. И что ни говори, уже поздно, потому как Михалыч рубил, а по его лицу и гуталиновым усам стекала вязкая кровь. Он продвигался вперед, мне навстречу.
Не должно так кончиться. Нужно что-то сделать, найти выход, коль договориться не получается.
Тут и пришла идея — смелая, дерзкая, отвратительная.
Я заорал:
— Нельзя так, товарищи! Надо драться! — Пастух кормится, направляя скот на убой. И взамен горячему взмаху кнута зазвучит мое слово: — Вы жаждете безропотно умереть? Это жалко. Вы не такие, я знаю. Оглядитесь, подле вас — братья и сестры. Внутри вас — отвага, чтобы выиграть бой. А враг-то всего один: у него жалкий ножечек. Так вырвите победу силой!
Ну уж нет! Последний вагон состава — это вовсе не загон для испуганных зайцев. Я сделаю его полем брани, местом, где люди смогут сплотиться, чтобы выступить единым фронтом. Дам толпе надежду, и они не посмеют сомневаться в правильности моего выбора. Господи, помилуй, как же дурманит власть. Неужто ей можно противиться?
Послышался первый боевой клич. Взбеленившийся, явно с похмелья мужик взобрался на спинку сиденья и поддержал меня воплем:
— Братья, родненькие, убьем гада!
Вслед за ним вошла в горячий раздрай толпа. Кровь кипела, люди всей массой навалились на Михалыча, похоронив того под весом собственных тел. Контролер уступал.
— Так держать, товарищи… — говорил я, понимая, какой ужас сотворил.
— Леонид! — воскликнула Виолетта.
Она позабыла про смартфон, ее грудь вздымалась в волнении. В мгновение она полюбила меня пуще других мужчин и женщин.
— Леонид, ты подчинил их. Ты — альфа, лидер!
— Верно, Вита. Закон жизни, я его нашел и воспользовался.
Но. Всегда бывает какое-то «но», не так ли? Мне прекрасно известно, что Михалыч не просто человек. Он — время. А время не убить, не остановить, оно течет из начала и в конец. Пока существует вселенная, будет существовать и Михалыч. А потому мачете, рассекая тела людские подобно бутербродному маслу, пуще прежней ярости засвистело в широких размахах. Люди не успели осознать, насколько силен контролер, они погибли за мою идею.
Такова реальность.
И жертвы были нужны исключительно для того, чтобы показать: мне ведома жизнь, я принимаю ее правила.
Крики утихли. Запыхавшийся, но довольный проделанной работой душетряс обтер лезвие о куртку и направился в мою сторону. В вагоне живых не осталось, кроме меня, Фатума, Виты и Михалыча, если к этому созданию вообще применимо слово «живой».
— Прекрасная резня, великолепно проделанная работа, — контролер причмокнул и с наслаждением, словно только что съел жареного цыпленка табака, поправил усы. А потом, встав напротив, спросил, нашел ли я билет.
Билета по-прежнему не было.
Было кое-что другое, то, на что я не обратил внимания еще в начале, когда пытался найти, чем бы расплатиться за проезд. Фатум и Вита досконально описали ситуацию, даже провели аналогию с электричкой, временем и неотвратимостью, которая ждет каждого, кто не совершит выбор. Но все-таки об этом они намеренно умолчали.
Рука скользнула во внутренний карман, нащупала удостоверение. То самое, которое я не открыл в суматохе после первого перехода в другой вагон. Я развернул «корочку» и показал Михалычу — тот сжал губы в тонкой улыбке, хитро прищурился.
— Не смею задерживать, товарищ машинист! — произнес контролер, развернулся и, напевая «ах, эта прекрасная жизнь», отправился совершать обратный обход.
Мы остались втроем.
Как электричка могла остановиться, если ею до сих пор никто не управлял? Она же — бытие мое.
Я вошел в тамбур. Открыл дверь в кабину машиниста. За мной следовали Фатум и Вита. Представительница жизни сияла от удовольствия и не сводила с меня глаз. Старик выглядел проигравшим.
В рубке находился громоздкий пульт управления, он вмещал в себя манометры, кнопку экстренного торможения, целую кучу дисплеев. А впереди — лобовое стекло, за которым мелькали опоры воздушных линий электропередачи.
— Ты будешь моим, Леонид? — Вита смотрела жадно.
Хотелось ответить, что да, непременно, теперь-то уж определенно. До самого конца концов.
Однако встрял Фатум:
— Не торопись, Вита. Это еще не все!
— Заткнись, в этот раз моя взяла. Он сделал выбор. Как мириады людей до него. Но он, и это правда, особенный. Так ведь, Леонид?
— Чертовка! Судьба сильнее тебя, хоть ты тресни, так и будет. До скончания времен. — Петр Алексеевич явственно отказывался принять поражение.
Вита побагровела. Ее можно оскорбить чем угодно, она и внимания не обратит, но Фатум дерзнул упрекнуть жизнь в слабости. Жизнь не прощает слабых — это закон, которым старик пренебрег.
— Напыщенный хрыч! Как тебе хватает духу называть слабой ту, что родилась в большом взрыве? Я — порядок, стабильность, логика и здравый смысл. Без меня вы все рухнете в бездну. Я — контроль. Вы будете барахтаться в правилах, придуманных мною, и никогда не сможете обыграть. Вы рождаетесь и умираете по расписанию. Все будет частью моего плана, потому что я — Жизнь.
— Дура. — Петр ударил кулаком о боковое стекло. Затрещало. — Будь ты хоть тысячу раз гением, тебе не совладать с теми, кто избрал дорогу судьбы. Мы вне твоей системы.
— Именно, Фатум, — Вита зашипела, осклабилась. — Вы бельмо на моем глазу. Хаос. Вечно противитесь естественному. И чего добились? А? Я тебя спрашиваю! Вы же и так дохнете словно мухи. Путь твоей любимой судьбы непредсказуем, а потому, встав на него, смерть не заставит ждать.
— И такое случается, — старик рыкнул, понимая ее правоту, однако взгляд не скосил, не отвел. — Но все-таки… День свободы — лучше тысячи лет твоего рабства.
— Не вздорьте, — встрял теперь я. — Петр, прости. Но ты сам все видел, мне не отыскать путь судьбы. Она просто не для меня. Сколько лет минуло, невероятно.
— Ошибаешься, Леонид. Именно сейчас все и решится. — Старик покачал головой, стянул смешную шапку и крепко сжал ее в кулаке — нелепый образ, что ни говори, он никак не вязался с успешным обликом Виолетты. И вдруг Фатум крикнул, указывая пальцем вперед: — Смотри! Смотри внимательно!
Рельсы двумя нитками тянулись далеко-далеко, не утопая в постылом сумраке октября потому, что, пожирая ватты, буферные фонари и прожектор электрички плавили их под собой. И чем ближе состав был к человеку, который сейчас стоял у него на пути, тем злее отражался свет от наполированного металла у его ног, а сталь рельсовых колес все громче преодолевала термозазоры, рождая ритмично-тяжелые, гулкие и знакомые удары. Перестук слышался четко, не иначе как звук проникал сквозь уши того самоубийцы и поступал в мои. А когда магистраль воспылала за его спиной, стало ясно, в чем состоит последнее испытание.
— Это же… — нервный комок облепил горло. Юнец, который стоял на путях, был не кем иным, как мной, в тот день, когда я согласился на предложение двух чудаковатых попутчиков.
Рука нащупала рычаг управления тифоном, дернула, сжатый воздух вырвался из неволи и обратился в вибрирующий гул, который грозил разорвать округу на части. Железная громыхающая псина, никогда не знавшая дома, столько лет шнырялась меж городов, пожиная время людских душ, и вот сейчас, слепя и скупясь до последнего на пощаду, она неслась, чтобы отнять жизнь целиком.
Юнец говорил, произносил слова, и каждое совершенно непостижимым образом отзывалось болью в моих ушах, а губы шевелились в такт его губам.
«Ты знаешь, почему я здесь. Закончи», — звучало в голове послание. Это было сказано с одной-единственной целью: он хотел, чтобы я понял, на какую степень презрения способен человек, вынужденный стоять на железнодорожных путях в ожидании конца. Презрение — последнее из средств его борьбы со мной.
Выходит, такова плата за выбор, сделанный в пользу предложения Виолетты. Нет, это вовсе не плата, я ошибаюсь! Этот юнец — олицетворение моих слабостей: чувство вины, долг, раскаяние, любовь к ближнему… да их просто целая тьма, совершенно не нужных для жизни, бесполезных и тянущих в болото людских качеств. Помогли они мне добиться результата? Вопрос риторический.
— Сбей его, Леонид. — Это была Вита, это было предложение от самой жизни.
— Спаси его, Леонид. — Это был Фатум, это было предложение от самой судьбы.
Все решится через несколько десятков метров.
И вдруг «жизнь» раскаялась. Даже Петр Алексеевич застыл от изумления. Непостижимая Виолетта вдруг произнесла:
— Созданная мной система дурна и жестока, полна насилия и боли. Мне ничуть не меньше жаль тех, кто не может определиться и прожигает свое время в ожидании конца. Мне их жаль, слышите? Но судьба спасает единиц, а я спасаю миллионы, пускай и живут они серо, пускай и служат на благо системы изо дня в день вынужденные отдавать свои ресурсы сильным. Но ты ведь знаешь, Леонид, что прогресс возможен лишь в конкуренции, где слабые — не что иное, как разменная монета. В конкуренции рождается свет. Да, система заключает всех в жесткие рамки — то мера необходимая. С системой можно бороться, как делает это Фатум, но ее не избежать, не выкорчевать. Это людская природа. Подумай, прошу тебя, мой дорогой Леонид, разве могу я быть злом, помышляя о всеобщем благе? А ведь оно возможно лишь в том случае, когда человек распробовал власть и отрекся от душевной слабости, взяв борозды правления в свои руки: лидер создает из сброда людского великий народ. Только так мир зашагает вперед к новым высотам.
— Ты не зло, Вита. — Конечно, я не считал ее чем-то плохим. Какой дурак скажет, что блага цивилизации — путь в никуда? Не найти этого человека. — Ты права. Права во всем. Жизнь действительно такая, как ты ее описываешь.
Фатум плакал, ему было жаль.
На обочине во мгле промелькнул силуэт дворняги… и тут же скрылся. Бездомная метиска напомнила о цели. Чего я хотел — к тому и пришел. Правильно? Все закономерно. И вместе с тем нелепо и грустно.
Я наконец-то мог сказать им обоим:
— Все уже случилось. Оказывается, я этого хотел с самого начала. Ваши испытания были не нужны. Вы, оба, простите меня.
***
Промеж сном и явью — ломкая межа.
— Молодой человек, пора просыпаться. — Женщина в форменной одежде железных дорог стояла рядом. — Крепко же вы уснули, не добудишься. Предъявите, пожалуйста, билет.
Вагон мотается из стороны в другую. Приятно. Бессменно любил электрички. И сонмище людей, с которыми сводит случай, тоже люблю. Обычные миряне-пассажиры не без диковинной и, увы, почившей внутри силы. Среди них спокойно, но пришла пора разгуляться.
— Товарищ контролер, у меня нет билета. Все деньги прокутил на неделе, а нынче хотел проскочить зайцем. Так-то. Но вы ругаться не спешите, у меня запланировано собеседование в другом городе, я мог бы вас заверить, что, как только получу работу, смогу оплачивать проезд.
— То есть заяц, — с явным недовольством заключила она, повернулась и крикнула напарнику: — Эй, Михалыч, у нас безбилетник.
Признаюсь, удивление сейчас вполне закономерно.
— Так, парень! — Михалыч подлетел как по свистку, строго потер усы. — Билета точно нет?
— Точнее некуда, — подтвердил я. — Зато есть выбор.
У двери тамбура, той, что вела в другой вагон, располагалась кнопка связи с машинистом. К ней-то я и направился.
Через некоторое время, сквозь скрежет помех, донесся будто бы знакомый голос:
— Да, что у вас?
— Хочу сойти, остановите.
Секундная задержка.
— Кто просит?
— Леонид, — просто ответил я.
Электричка начала сбавлять ход, прозвучало объявление:
— Внимание, пассажиры. Следующая станция «Приволье». Выполняется остановка по требованию.
— Спасибо.
— Счастливого тебе пути, парень! — донеслось из динамика.
— Эй, постой, а как же собеседование? — вдруг спросила женщина-контролер. — Мы так-то, ну, не против, оставайся. Заплатишь потом, ведь не последний раз едешь.
Смотрю на нее — удручена, расстроена. Михалыч традиционно строг, да ведь только прячется за грозным видом, в самом уголке рта улыбка.
— Я же сказал, товарищ контролер, что мог бы вас заверить… Но не стану.
Станция «Приволье» — в чистом поле. Удивлены? Я — нет.
Путь впереди долгий, опасный.
Водится остережение, что, избрав оный, старуха в колпаке черном да с косой точеной мимо не прозевает, время прибрать к рукам отощалым сыщет.
Водится уверенность, что на пути этом день свободой полнится и каждый ценнее неволи долгой.
Мысли еглившие взбугрились, разлетелись вдоль прогона осеннего ветра: шарахнулись от блеска рельсовой стали, устремились к припорошенной снегом траве и дальше, мимо проводов, прыгнули на сосновые кроны. Они уносились все выше — туда, где дышалось легко, где я когда-то оставил мечту.
— Работа инженера — это, конечно, правильно, — я рассуждал вслух, разглядывая небесный сумрак, а где-то там, во мгле хмурой завесы, пробивалась крохотная лучина звезды. — Но давным-давно былью поросла детская фантазия. Тогда, уж не помню, кто и почему, но мою мечту высмеяли: она почти угасла.
Мысли вернулись назад. И, ликуя, я чувствовал вкус грядущего приключения. Слезы текли по щекам, смех рвался на волю.
Ничего, ничего…
Ничего-то я еще не потерял! Все только начинается.
Автор: Алексей Кононов (Fatum)
Источник: https://litclubbs.ru/articles/61282-sobaki-blizhnego-sledovanija.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: