Он стоял в дверях с пиццей и пивом, смотрел, как я разбираю шкаф — и улыбался. Господи, если бы он только знал, что происходит на самом деле.
***
Диван я возненавидела третьего января.
Не то чтобы до этого я его любила — продавленный, с пятном от красного вина на подлокотнике, с этой дурацкой обивкой цвета больничного коридора. Но третьего января, когда я вернулась с ночной смены в пекарне и увидела на нём Лёшу — развалившегося, с ноутбуком на животе, в окружении крошек от чипсов, — что-то внутри меня не щёлкнуло, нет. Оно медленно, тяжело перевернулось. Как страница, которую слишком долго не решалась перелистнуть.
— О, Кать, ты чё так рано? — он даже не поднял глаза от экрана. — Я тут смотрю, квартиры в Сочи подешевели.
Квартиры в Сочи. У нас ипотека за двушку в Бийске, которую я тяну одна уже полтора года, а он смотрит квартиры в Сочи. Я стянула куртку, размотала шарф и стояла в коридоре — пахло… нет, воняло. Кислым, нестиранным, застоявшимся. Так пахнет жизнь, которая протухла.
— Лёш, ты посуду мыл?
— А, забыл. Сейчас.
«Сейчас» — это его любимое слово. Универсальное. «Сейчас помою», «сейчас вынесу мусор», «сейчас найду работу», «сейчас начну жить по-человечески». За три года нашего брака это «сейчас» так и не наступило. Ни разу.
Я прошла на кухню, села на табуретку и открыла телефон. В заметках у меня был список. Я вела его с ноября, аккуратно, по пунктам. Не список обид — упаси бог, я не из тех, кто копит. Это был план. Чёткий, спокойный, с датами.
Пункт первый: накопить подушку безопасности — три зарплаты. Готово. Я откладывала каждый месяц, пока Лёша думал, что все деньги уходят на коммуналку и продукты.
Пункт второй: поговорить с юристом. Готово. Юлия Сергеевна из юридической консультации на Мопра, сухая женщина лет пятидесяти с причёской, как у дикторов восьмидесятых, объяснила мне всё за сорок минут. Квартира — моя. Ипотека оформлена на меня, первоначальный взнос — мамины деньги, и нотариальное подтверждение дарения есть. Лёша не вложил ни копейки. «Ему, конечно, полагается доля совместно нажитого имущества, — сказала Юлия Сергеевна, постукивая ручкой по столу. — Но если имущества нет, то и делить нечего. Он ведь у вас не работает?» — «Не работает». — «Ну вот. Машина ваша. Квартира ваша. Диван вон разве что его». Она позволила себе усмешку. Мне она понравилась.
Пункт третий: начать уборку.
И вот тут начинается самое интересное.
Я стала разбирать квартиру. Методично, комната за комнатой. Сначала — антресоли. Потом — балкон. Потом — кладовка. Я выносила мешки, коробки, пакеты. Старые журналы, сломанная мясорубка, три пары Лёшиных кроссовок с оторванными подошвами, лыжи, на которых никто никогда не катался.
И Лёша — он обрадовался.
Вот это меня убило больше всего.
— О, Кать, молодец! — говорил он, лёжа на своём троне, на этом проклятом диване. — Давно пора! Я тебе говорил, что бардак надо разгребать.
Он. Мне. Говорил.
Подруга Наташка, с которой мы работаем в одну смену — она булки формует, я на тесте — Наташка заметила первой.
— Катюш, ты чего светишься? Влюбилась, что ли?
— Наоборот. Разлюбила наконец.
Наташка — она такая, знаете, из породы женщин, которые говорят мало, но по делу. Невысокая, с руками, как у хирурга — быстрыми и точными. Муж у неё тоже не подарок был, только она своего выгнала ещё пять лет назад, и с тех пор расцвела так, что мужики в пекарню стали чаще за хлебом заходить.
— Правильно, — сказала она и больше ничего не добавила. Только пожала мне руку — крепко, коротко. Как будто передала что-то важное. Силу, может быть.
На вторую неделю я добралась до спальни. Перебирала вещи в шкафу и нашла коробку. Лёшину. Он засунул её на верхнюю полку, за стопку постельного белья. Там лежали — не поверите — деньги. Семнадцать тысяч. И расписка. Рукописная, на тетрадном листе в клеточку: «Я, Куликов Алексей Витальевич, одолжил у Перова Дмитрия Николаевича сто двадцать тысяч рублей на открытие автомойки...»
Я перечитала три раза.
Сто двадцать тысяч. Значит, семнадцать — это то, что он начал возвращать. Или собирал, чтобы вернуть. Или получил от кого-то. Откуда у безработного мужа деньги, которые он прячет от жены?
Я сфотографировала расписку и позвонила Юлии Сергеевне.
— Долг, оформленный в браке, может быть признан общим, — сказала она спокойно. — Но только если деньги были потрачены на семейные нужды. Автомойка — это не семейные нужды. Это его личный долг. Вы об этой мойке знали?
— Нет.
— Вот и прекрасно. Сохраните фото. На всякий случай.
Тем вечером я вернулась домой и увидела, что Лёша передвинул диван. Поставил его к другой стене, протёр пол под ним. На полу стоял мокрый таз и лежала тряпка.
— Видишь? — он стоял, уперев руки в бока, с видом человека, который только что построил Байконур. — Я тоже могу! Давай вместе уберёмся. Чё тебе одной корячиться.
Я смотрела на него и чувствовала… ничего. Вообще ничего. Пустоту, прозрачную, как январское окно. Раньше меня бы это тронуло, я бы размякла, обняла его. Ну вот, старается же, человек же. Но знаете, как говорят — обжёгшись на молоке, дуешь на воду. Только я уже не дула. Я просто перестала пить.
— Лёш, сядь, — сказала я.
И он сел. На диван, конечно.
— Я подаю на развод.
Он засмеялся. По-настоящему засмеялся, запрокинув голову.
— Ты чё, серьёзно?
— Серьёзней некуда.
— Кать, ну ты чего? Из-за посуды, что ли? Ну я буду мыть! Я же сегодня вон пол помыл!
— Не из-за посуды.
— А из-за чего тогда?
Я могла бы сказать: из-за того, что ты три года живёшь за мой счёт. Из-за ста двадцати тысяч, взятых в долг без моего ведома. Из-за того, что ты ни разу — ни разу — не спросил, устала ли я после двенадцатичасовой смены. Из-за квартир в Сочи на экране, пока я плачу ипотеку в Бийске. Из-за «сейчас», которое никогда не наступает.
Но я сказала проще:
— Из-за дивана.
Он растерялся. Это было что-то новое для него — я видела, как в его голове не сходятся детали.
— Какого дивана?
— Этого.
Я встала и пошла в коридор. Достала из сумки конверт — заявление на развод. Я уже заполнила свою часть.
— Катя!..
Он вскочил и побежал за мной. И в этот момент в дверь позвонили.
На пороге стоял мужчина — крепкий, лысоватый, в кожаной куртке не по сезону.
— Куликов здесь живёт?
— Здесь, — сказала я.
— Лёха! — мужчина заглянул через моё плечо. — Я за деньгами. Три месяца жду. Ты обещал после Нового года.
Лёша побелел. Не побледнел — именно побелел, как стена за его спиной.
— Дим, слушай, давай не сейчас…
— А когда? Ты мне сто двадцать должен. Я тебе по-хорошему звонил, ты трубку не берёшь.
Я посмотрела на Лёшу. Потом на Дмитрия. Потом снова на Лёшу.
— Дмитрий Николаевич, — сказала я, — у него в шкафу лежат семнадцать тысяч в коробке. Это всё, что есть. Забирайте. Остальное — его личный долг, оформленный без моего ведома, к нашему общему имуществу отношения не имеет.
Лёша открыл рот.
Дмитрий крякнул с уважением.
— Толковая у тебя жена, Куликов. Была.
Он забрал коробку, пересчитал деньги, попросил меня расписаться как свидетеля на его листочке и ушёл.
Лёша стоял посреди коридора — без денег, без аргументов, с заявлением на развод в трёх шагах от него.
— Диван тоже можешь забрать, — сказала я. — Остальное — моё. Юлия Сергеевна всё проверила.
— Какая Юлия Сергеевна?!
— Мой юрист.
Он сел прямо на пол в коридоре. Не потому что ноги подкосились — скорее, потому что диван остался в комнате, а без дивана он, похоже, не мог существовать физически.
На следующий день он уехал к матери в Новоалтайск. Диван не забрал. Я вызвала газель и отправила эту развалину на свалку. Грузчик — молодой, весёлый парень с серьгой в ухе — затаскивая диван в кузов, обернулся и сказал:
— Хозяйка, а чё выкидываете? Он ещё ничего, крепкий.
— С виду крепкий, — ответила я. — А сядешь — провалишься.
Он посмотрел на меня, хмыкнул и больше вопросов не задавал.
Развод оформили через месяц — Лёша подписал всё без скандала. Думаю, мать ему объяснила. Она женщина неглупая, всегда знала, что сын у неё — мечтатель без мечты.
А я в тот вечер, когда диван увезли, впервые за три года сделала то, о чём давно мечтала: расстелила на полу старое одеяло, открыла окно, заварила чай — и просто легла. На пол. В пустой комнате, где пахло морозом и свободой.
Наташка на следующий день на смене посмотрела на меня и сказала:
— Диван выкинула?
— Выкинула.
— А мужика?
— И мужика.
Она кивнула и протянула мне пирожок — свежий, с яблоком, ещё горячий.
— Вот теперь живи, Катюха. По-настоящему.
И я впервые за три года почувствовала, что могу.
Рекомендуем почитать :