Джармуш – настоящий инди-режиссер, воплощение независимости (американского) кино. Нет никого, похожего на него. Да, есть и другие инди-чудаки со своими инди-вселенными, но стиль Джима узнаешь всегда. Чем-то он родственен Каурисмяки, но юмор его не настолько черный. В нем есть созерцательность и восточный эстетизм Когонады, но не такой выпячивающий. С корейцем Джармуша роднят и диалоги, простая и живая ирония, хотя сам диалог как художественное средство – больше в духе Линклейтера. Но в отличие от Ричарда, герои Джима – не такие уж напропалую философы. Только и ищущие, что локации для дискуссии, равно затяжной и насыщенно-увлекательной. И, разумеется, – прекрасно поставленной.
В этом смысле ситуация с Джармушем довольно забавна. С одной стороны, несмотря на всю приглушенность, на почти растворяющийся стиль режиссуры, все тут очевидно искусственное, до слова и ракурса продуманное. С другой стороны, поймать Джима за руку – задача не из легких. В отдельных аспектах можно «объяснить» его манеру, разобрать, зачем и почему его герои говорят то, что говорят. Но главное неуловимо ускользает. Джармуш – старый самурай. У него свой кодекс художника, свои строгие и обязательные рамки. Настоящего творчества без них и не будет.
Возможно, мне стоит освежить его старые работы, но старость человеческая пошла ему как будто на пользу. Именно потому, что по-человечески стиль Джима подкупает теперь больше. Даже если и стал менее ярок. Да, он может ударяться в трэшовость, в аляповатые фантазии про зомби или вампиров, но его ненавязчивый лиризм, уходящий корнями в повседневность, цветет какой-то новой мудрой простотой. Созерцательной и любопытствующей, а главное – по-прежнему с юмором. По крайней мере, то, что мы видели в «Патерсоне» и снова увидели в новом фильме, говорит именно о таком житейском подходе.
Внешне последняя работа Джармуша – смесь разговора в движении («Ночь на Земле») и разговора за столом («Кофе и сигареты»), со всей полагающейся атрибутикой. Снова – несколько новелл, не связанных, но единых по замыслу. Сохраняется и многонациональный, многокультурный принцип: разные страны и разные люди, разная манера говорить, одеваться, жестикулировать. При этом – все тот же мотив дороги, мотив встреч и попыток общаться, расставаться и снова продолжать. Отдельное удовольствие – искать зеркальные, где-то двоящиеся, а где-то и троящиеся элементы общего. Будь то внезапное сходство в цвете или еще более внезапные Ролексы, завороженность магией скейта или преследующая всюду вода.
Джим – гражданин и художник мира. Ищущий универсальное, но с радостью принимающий индивидуальное. Ему явно ближе близнецы – герои третьей новеллы, – но и семейства из двух первых он понимает не хуже. Все три исследуют тему отцов и детей, – и все три не приходят ни к каким выводам. Наверняка можно сказать одно: Джармуш не отчаивается. Не приводит лишь к унылому признанию несходства, натужной бессмыслицы речей и ритуалов, что издревле в крови у людей. Режиссер позволяет каждому быть собой, показывая все естественные, забавные, а также и мучительно-глупые стороны.
Особенно нелегко переживаются в этом плане первые новеллы. Дети, навещающие своих родителей, не могут найти общего языка не только со стариками, но, в общем-то, даже и друг с другом. Геометрически это наглядно показано в дублинской истории: одна из сестер уезжает на своей машине в одну сторону, другая сестра (используя Uber) – в другую, в то время как мать остается на месте. Разное почти все – возраст, привычки, прически, манера держаться за столом и произносить положенные банальности. В этом последнем Джармуш преуспевает настолько, что просто не знаешь, куда и деваться, – от той самой неловкости, с которой все мы срослись как с родной.
При этом, что особенно интересно – и очаровательно-странно, – Джима совсем не интересует конфликт. Когда герой Драйвера и его сестра уезжают от Уэйтса-отца (новый и старый любимчики вместе, yes), ожидаешь, что они начнут сейчас обмениваться мнениями, горячо обсуждать родителя, что произвел на них тяжкое впечатление. Но нет. Они, кажется, сбиты с толку и используют лишь слово «странный», «необычный» (как и близнецы из французской новеллы), а в остальном – как будто так и надо.
То же самое – в диалоге матери из второй истории, когда она обсуждает дочерей по телефону. То же самое – у брата и сестры из третьей, когда они уединяются в родной квартире и придаются общим воспоминаниям. Никакой мрачной рефлексии, надрыва или осуждения. Никакой ожидаемой семейной драмы. Джармуш как будто не позволяет, не хочет, чтобы его герои говорили друг о друге плохо. Как результат – чувство почти нежной и беспомощной грусти, забавной и трогательной потерянности. В неосознанных привычках и традициях, в ритуалах жизни и смерти (у всех детей нет кого-то одного или обоих родителей).
Впрочем, в каждой из новелл вспыхивает краткий и необязательный, но все-таки – момент истины. Проблеск неожиданной искренности, выхода за собственные пределы. Так, герой Драйвера, завороженный покоем зимнего пейзажа, сидит в отцовском кресле и вслух делится наблюдением. На что Уэйтс в своей хрипло-невнятной манере откликается мыслью о «привычной реальности» и о том, как здесь, в этом вот виде, она может преодолеваться. Героиня Вики Крипс рассказывает матери анекдот о преходящем облике человечества, а близнецы, сидящие в кафе, дружно признают, что мир за окном хрупок, что все может в миг измениться. И, возможно, в этих своих наблюдениях режиссер тоже серьезен и искренен.
Жизнь и судьба его персонажей зарождаются словно ниоткуда и туда же благополучно возвращаются. Разделяющие новеллы «помехи» – то ли поток дхарм, то ли неведомое лоно Вселенной, многообразие миров и возможностей, напоминающее финал «Космической одиссеи». В любом случае, от редких (да метких) переливов гитары веет всё тем же надмирным и мистическим, что и от музыки Нила Янга в «Мертвеце». (Здесь Джармуш вновь писал музыку сам, в соавторстве с Анникой Хендерсон). Душа тянется куда-то за горизонт, чувствует узость существующих пределов, но… жизнь продолжается, it's all the same.
Вроде бы напрашивающееся, на первый взгляд, «ни о чем» звучит слишком вульгарно, слишком претенциозно для такого тихого и простого фильма. И даже как-то мило, что на фестивале в Венеции жюри почесало в затылках и вручило режиссеру Золотого льва – единственный первый приз за все сорок пять лет. Ведь трудно представить себе более нетрендового и скромного чувака, чем вечно седой старина Джим. Но посмеет ли кто заявить, что он таких почестей не заслужил? В конце концов – просто за культовость.
Не знаю, познал ли наконец Джармуш дзен или пребывал в нем с самого начала. Не знаю, можно ли сказать, что после всего сказанного за долгую жизнь сказать ему больше нечего. Кроме, пожалуй, одного: что все увиденное нами на экране – оно просто есть. И что единственная задача (и интерес) режиссера – ухватить это безымянное бытие. Так, как только он может его видеть и подать своему зрителю. То есть, все-таки обработанным, «авторским», с характерным джармушевским юмором и толикой благодушной поэзии. Довольно редкий и ценный талант – сделать все это, не прибегая к суждениям и морали, к выводам и «понятным» объяснениям. Пусть даже в такой непритязательной и избитой житейскости.
Просто окунуться, побыть в этом кино уже утешительно. Прямо, как с тем зимним пейзажем. В этом смысле «Отец мать сестра брат» – как небольшое пристанище покоя, которого всем нам так не хватает. И, хотя первая новелла, скорее, саркастична, а вторая не порадует нас взаимопониманием, братско-сестринский финал помогает нащупать нужную ноту и не завершить всё совсем уж неловко. Да, ответов и единства нет, но есть созерцание и немножко life as it is. Нетрудно найти радость и в этом.
Оценка: 7 из 10