— Ольгу помните? Девочку из детского дома, которую ваш Максим в жёны взял, а потом после навета дочечки вашей, Вики, из дома выгнал! И с вашим, между прочим, участием! Помните, бабушка Рита?
Старуха на кровати сначала заулыбалась, как будто я ей конфеты принёс.
— Максимушка…
— Я не Максим. Я Глеб.
— Глебушка? — она моргнула. — Внук?
— Да. Тот самый, которого вы всем домом признали чужим.
У неё губы затряслись. На тумбочке возле кровати стояла кружка с компотом, рядом — таблетки в пластиковом стаканчике. Дом престарелых пах лекарствами, варёной капустой и старостью.
Я стоял у её кровати и смотрел, как она шарит глазами по моему лицу.
И вот тогда она сказала то, от чего у меня внутри всё только сильнее закостенело:
— А похож… На Максимку-то похож…
* * * * *
Всё это началось с обычного семейного ужина.
Я привёл Лену знакомиться с мамой. Сидели на кухне, ели жареную картошку, салат из помидоров, мама резала пирог. Лена понравилась ей сразу.
— Спасибо, что ты так хорошо Лену приняла, — сказал я и обнял мать.
— А как иначе? — ответила мама. — Вы же пожениться собираетесь.
— Мам, так свекрови обычно невесток не любят, — пошутил я.
Она вдруг замолчала, опустила глаза и сказала:
— Была у меня свекровь. Я тогда поклялась, что такой не буду.
— Это ты про бабушку?
— Ну да.
— Мам, у меня, выходит, была бабушка?
— Была. И есть. Только отказалась от тебя, когда тебе три года было.
Я вилку из руки чуть не выронил.
— Мне двадцать шесть, а ты только сейчас это говоришь?
— Не хотела и сейчас говорить.
— Почему?
— Потому что грязь там была такая, что я до сих пор её отмыть не могу.
Я пошёл за ней на кухню.
Она ставила тарелки в раковину, а руки дрожали.
— Мам, что они сделали?
— Да что уже вспоминать…
— Вспоминать надо.
— Тебе свадьбу скоро играть, зачем я буду это на стол вываливать?
— Затем, что это про меня.
Лена встала в дверях и тихо сказала:
— Ольга, расскажите. Иначе он теперь всё равно не успокоится.
Мама села на табуретку, сняла фартук, положила его на колени и только после этого начала.
— Когда я за Максима вышла, мне казалось, я в семью попала, — сказала мама. — А попала в казарму.
Рита Владимировна — моя свекровь — была женщиной громкой, злой и очень уверенной в том, что все вокруг обязаны ей подчиняться. Муж её умер, но оставил какие-то деньги, пенсия была хорошая, поэтому дома она чувствовала себя царицей. Максим тогда уже работал много. С утра до ночи. А я сидела дома с тобой.
— А тётка Вика?
— Жила там же. Пока мать не отправила её “подумать о поведении” на дачу.
Лена спросила:
— За что?
Мама криво усмехнулась.
— За гулянки. Только на даче она устроила не “подумать”, а очередные пьянки с друзьями. Но матери, конечно, об этом не сказали.
Потом соседка с той дачи позвонила Рите Владимировне.
И начался скандал, про который весь квартал гудел.
— Вика приехала домой как ведьма, — сказала мама. — Глаза чёрные, рот перекошен. И мимо меня шипит: “Это ты меня сдала. Поплатишься”.
— А ты?
— А я ничего не говорила. Но кто бы меня слушал.
После этого в доме стало тихо. Нехорошо тихо.
А потом Вика начала своё.
— Мам, а на кого Глеб похож? — спросила она как-то за ужином.
Мама тогда ещё молодая была, меня на руках держала, а Рита Владимировна на стуле у окна сидела, чай пила.
— В смысле? — спросила она.
— Ну, нос не Максимов. И уши не наши.
— Что ты несёшь?
— Да я просто спрашиваю.
С этого и началось.
Потом они притащили все альбомы. Раскрыли прямо на диване и стали сравнивать меня с какими-то двоюродными дедами, троюродными тётками, прабабками в платках.
— Не похож.
— И глаза не те.
— И уши прижаты.
— И вообще, от этой детдомовки чего угодно ждать можно.
— Они так и говорили? — спросил я.
— Так и говорили, — ответила мать.
Потом Рита Владимировна пошла в лоб.
— Ты от кого ребёнка родила? — спросила она маму.
— От Максима.
— Уверена?
— Конечно.
— После детдома, что ли, чистенькая нашлась? Не ври мне.
Мама рассказывала это спокойно, но я видел, как у неё пальцы в фартук вцепились.
— Я ей объясняла, что кроме Максима у меня никого не было. Что он первый. Что два года встречались. Что всё знал.
— И?
— И получила пощёчину.
Лена тихо выругалась себе под нос.
— А Максим?
— На работе был, — сказала мама. — А потом ему всё подали так, будто я что-то скрываю.
Самая мерзость была потом.
Вика где-то достала этот тогда ещё редкий ДНК-тест.
Сейчас это звучит как обычное дело, а тогда — начало двухтысячных, никто ничего не понимал. Бумажки, пробирки, “новый метод”.
— Мам, они правда подложили чужой материал?
— Конечно.
— И суд это принял?
— Принял. Потому что у нас тогда всё это было сырое. А у них — связи, деньги, наглость и я одна. Сирота, без родни.
Я встал из-за стола и прошёлся по кухне.
— То есть тебя просто выкинули?
— Да.
И вот тут мама впервые за весь разговор подняла на меня глаза.
— С пакетом. И с тобой на руках. В ноябре.
— Что?
— Свекровь открыла дверь, вынесла мои вещи в коридор и сказала:
“Забирай своего прижитыша и вали. Тут чужим детям не место”.
У меня аж в ушах зазвенело.
— А отец?
— Стоял в комнате.
— И молчал?
— Нет. Сказал: “Если тест показал, значит, всё ясно”.
Он просто поверил происходящему.
— Мам…
— Не жалей меня. Я выжила. Работала где могла. Ты в сад ходил, потом в школу. Нам было тяжело, но без них даже легче. Без этой грязи.
Я тогда только одно смог сказать:
— Это не семья.
— Я знаю.
Лена, пока я ходил по кухне, уже открыла ноутбук.
— Фамилия бабки? Полное имя? Год рождения?
— Лена… — начал я.
— Не “Лена”. Ты же всё равно полезешь.
Вот за это я её тогда и полюбил ещё сильнее.
Недели две мы копали всё, что можно.
Лена оказалась страшным человеком, если надо что-то найти. Подняла архивы, базы, выписки, старые решения суда, запросы.
А потом разложила передо мной папку.
— Ну, слушай. Твоя тётка Вика умерла.
— Как?
— На даче. Пожар.
— А отец?
— Сидит. За поджог этой самой дачи. Погибли Вика и её гости.
— Господи…
Лена перевернула страницу.
— Бабка жива. Дом престарелых. После суда умом поехала.
— А он?
— Живой. Но сидеть ему ещё долго.
Я молчал.
— Может, не надо? — спросила Лена. — Их жизнь уже и так пожевала.
— Надо, — сказал я. — Они должны знать, что натворили.
Сначала я через суд восстановил отцовство. Сделали новый тест, уже по закону, как положено. Всё подтвердилось быстро.
Я не поехал к отцу. Не захотел.
Просто отправил ему копию решения суда.
Пусть сидит и читает.
Он начал писать письма почти сразу. Толстые конверты, кривой почерк.
Я не открывал. Бросал в ящик под раковиной, а потом выкидывал вместе с рекламой.
Мать один раз спросила:
— Может, прочитаешь?
— Нет.
— Почему?
— А зачем?
А к бабке я поехал сам.
Сцена там получилась на весь коридор.
Только я вошёл в палату, она всполошилась:
— Максим! Максимушка, приехал!
Санитарка, крупная женщина по имени Зина, стояла у двери и наблюдала.
— Я не Максим, — сказал я.
— Не Максим?
— Нет. Я Глеб.
— Глебушка?
— Да. Тот самый, которого вы из дома выставили с моей матерью.
Зина сразу остановилась. Видно, поняла, что сейчас будет.
— Ольгу помните? — спросил я уже громче. — Девочку из детского дома, которую ваш Максим в жёны взял, а потом после прихода дочечки вашей, Викочки, из дома выгнал! И с вашим, между прочим, участием! Помните, бабушка Рита?
Она заплакала сразу.
— Внучек…
— Не надо “внучек”.
— Я же не знала…
— Всё вы знали. Вы её шлюхой называли. Вы меня “прижитышем” называли. Вы вещи наши за дверь выставляли.
Старуха затрясла головой.
— Это Вика… она нас всех…
— А вы что, без языка были? Без мозгов?
— Прости…
— Нет.
Санитарка Зина вдруг сказала из-за двери:
— Вот ведь жизнь. А тут всё плакала, что сынок пропал, внука не видела. А оно вон как.
Я достал из папки решение суда и положил ей на тумбочку.
— Вот. Официально. Я сын Максима. Ваш внук. Нет никакой ошибки.
Она схватила лист дрожащими руками.
— А Максим?
— Знает.
— Он-то сейчас…
— Сидит. Дочь вашу укокошил.
— Господи…
— Нет, бабушка Рита. Не Господи. Это вы сами всё сделали.
Она завыла в голос.
Прямо по-старушечьи. Глухо, страшно.
— Глебушка! Прости нас, Христа ради!
Я развернулся и молча пошёл к двери.
Она кричала мне вслед:
— Внучек! Не уходи! Глебушка!
Я не обернулся.
В коридоре Зина подала мне куртку и сказала:
— Много таких тут лежит. Все под конец жизни добрые становятся.
— Поздно, — ответил я.
— Это точно.
На улице моросил мелкий дождь. Я сел в машину и долго ее не заводил.
Потом приехал к матери.
Она открыла дверь в домашнем халате, с мокрыми руками — тесто месила.
— Был?
— Был.
— И что?
— Признала. Сразу. Сказала, что я на него похож.
Мать усмехнулась.
— Я ей всё высказал.
— Легче стало?
Я честно ответил:
— Да.
Она кивнула, будто и сама этого ждала.
— Ладно. Мой руки и садись. Пирожки сейчас будут.
Вот за это я мать и уважаю. Без надрыва. Без “ой, не надо было”. Просто: сделал — значит, так надо.
Вечером Лена приехала к нам после работы.
Мы сидели втроём на кухне. Мама ставила тарелки, Лена нарезала огурцы, я молчал.
Потом Лена спросила:
— Письмо от него опять пришло?
— Пришло.
— Откроешь?
— Нет.
Я взял тот конверт, который утром вынул из почтового ящика, и положил на край стола.
Белый, мятый, с тюремным штемпелем.
Мама посмотрела на него, потом на меня.
— Выбросишь?
— Завтра.
— Правильно, — сказала она.
Конверт так и лежал на клеёнке, рядом с миской тёплых пирожков.
Запечатанное прошлое, которое я так и не решился открыть.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...