— Звони прямо сейчас. Или убирайся к своей матери и отдыхай там дальше.
Я стояла в дверях кухни, а Витя сидел за столом с рюмкой в руке и смотрел на меня так, будто не понимал, откуда вообще взялась эта чужая злая баба вместо его тихой жены.
Его дружки уже успели вскочить.
Один торопливо натягивал куртку, второй запихивал в рот недоеденный бутерброд, как будто боялся, что и его сейчас за что-нибудь обвинят.
— Нин, ну ты чего... — промямлил Витя.
— Я чего? — переспросила я. — Это ты у нас, оказывается, “отпахал своё”, а я двенадцать лет с детьми “прохлаждалась”.
На столе вонял дешёвый коньяк, стояла тарелка с недоеденной колбасой, крошки, шкурка от мандарина и моя злость — уже такая густая, что дышать было трудно.
* * * * *
Всё началось полтора месяца назад.
Витя пришёл домой днём, не вечером, как обычно. Лицо серое. Куртку не снял. Встал посреди коридора и сказал:
— Всё. Выставили.
Я тогда даже не сразу поняла.
— В смысле?
— В прямом. Сократили.
Он двадцать три года отработал на заводе. Сварщик шестого разряда. Из тех мужчин, которые всю жизнь меряют себя работой. Не разговорами, не чувствами — именно работой. Завод для него был как армия, как родня, как вторая кожа.
И вот его оттуда выписали одним днём.
Сказали: оптимизация. Молодой начальник. Новая структура. Сухо, быстро, по бумажке.
Витя тогда сел на табуретку в кухне и впервые за все годы выглядел не злым, а сломанным.
И мне его стало жалко.
Очень.
Я работаю в поликлинике, в процедурном кабинете.
Зарплата небольшая, но стабильная. И ещё у меня была заначка. Не какая-то роскошь — так, по чуть-чуть откладывала. На зубы, на зимние сапоги, на внуков. Старшая дочь всё просила:
— Мам, свозите хоть раз Пашку на море. Вы же сами нигде не были.
Я и копила.
А когда Витю сократили, достала эти деньги и сказала:
— Прорвёмся. На мою зарплату и на это пока протянем. Ты только не раскисай.
Первую неделю я его реально жалела.
Варила супы, делала любимые оладьи, не трогала лишний раз. Думала: пусть мужик в себя придёт. Такое не за день переваривается.
Но неделя растянулась во вторую.
Потом в третью.
А Витя как будто обжился в своей обиде.
Просыпался поздно. Ходил по квартире в спортивных штанах. По два часа сидел в телефоне. К вечеру начинал звонить бывшим коллегам.
— Ну что, опять ваш новый мастер накосячил?
— Ага, я же говорил, без меня всё встанет.
— Что, премии урезали? Ну пусть хлебают теперь.
И так каждый вечер.
Если бы он при этом искал работу — я бы и слова не сказала.
Но он не искал.
Ни объявлений. Ни звонков. Ни “схожу, узнаю”. Ничего.
Зато аппетит у него вдруг проснулся такой, будто его не сократили, а на откорм отправили.
— Нин, а котлеты будут?
— Нин, что-то суп жидкий.
— Нин, купи сала, нервы успокаивает.
— Нин, ну возьми коньячку маленькую, мне для сна.
Для сна, конечно. Через пару недель этот “для сна” уже каждый вечер звякал рюмкой по столу.
Как-то я не выдержала.
Села напротив него за ужином. На столе была жареная картошка, селёдка, хлеб и баночка горчицы. Он ел и смотрел новости.
— Вить, — сказала я, — может, уже пора что-то делать?
— В смысле?
— Работу искать.
Он даже вилку положил.
— А ты думаешь, меня кто-то с руками оторвёт?
— С таким стажем — да.
— Не смеши. Везде свои. Блат, родня, кумовство...
Я уже слышала это сто раз.
— Но люди же как-то устраиваются.
— Люди пусть устраиваются. А я не мальчик, чтобы по отделам кадров бегать.
— То есть дома сидеть тебе не стыдно, а работу искать стыдно?
— Ты мне мозг не выноси! — рявкнул он. — Ты в мужской работе ничего не понимаешь. Это не у вас — шприц воткнула и домой.
Через несколько дней приехала младшая дочь Лера с сыном.
Внуку шесть лет, язык как бритва.
Сидели на кухне, я блины пекла, Лера чай наливала, Витя мрачно в телефоне ковырялся.
И тут Пашка, не отрываясь от машинки, спрашивает:
— Деда, а ты теперь всегда дома? Ты как бабушка стал?
У нас все замолчали.
Витя даже покраснел.
— В смысле “как бабушка”?
— Ну, бабушка раньше тоже дома была. Только она бегала всё время, а ты сидишь.
Я аж лопатку на секунду уронила.
Лера шикнула на сына:
— Паша, не говори так.
Но поздно.
Ребёнок попал в самое больное место.
И я тогда впервые увидела: Витю задело не то, что он дома. Его задело сравнение со мной. Потому что сидеть на диване — это, видите ли, временная мужская трагедия. А двенадцать лет дома с детьми — это “ну ты же не работала”.
Пятница всё расставила по местам окончательно.
Витя притащил двух приятелей с бывшей работы. Стас и Юрка. Обычные мужики, вроде не подлые. Я накрыла стол — салат, картошка с мясом, огурцы, хлеб. Что делать, гости есть гости.
Потом ушла в комнату.
Они на кухне сначала смеялись, потом заговорили тише. Витя дверь прикрыл, чтобы я, как он любит говорить, “не грела уши”.
Но наш кот Тишка остался на кухне. Минут через десять он упёрся в дверь, и та приоткрылась.
Я не подслушивала специально. Просто до меня донеслись их голоса.
— Ну что, тебе Анатолич так больше и не звонил? — спросил кто-то из друзей.
— Почему не звонил, — услышала я голос мужа. — Звонил. На четвёртый день ещё звонил.
— Сам?
— Сам. Просил вернуться. Говорит, без тебя в бригаде бардак.
У меня аж руки похолодели.
Вернуться? Его звали обратно?
Я стояла в комнате у шкафа, держалась за дверцу и не верила ушам.
А Витя продолжал:
— Я ему сказал: поздно пить боржоми. Надо было раньше думать.
— Ну и зря, — сказал Стас. — Анатолич нормальный мужик. Не он тебя с работы вышиб. Он в отпуске был.
— Мне плевать.
— И что теперь делать будешь?
— А ничего. Дома посижу.
Там хмыкнули.
— На что?
И вот тут он сказал то, после чего во мне как будто что-то лопнуло.
— Да на что, на что... Жена пусть теперь покрутится. Она у меня двенадцать лет в декретах отдыхала. Я один всё тянул. Теперь её очередь...
Я сперва даже не поняла. “Отдыхала”.
Это он про мои двенадцать лет с четырьмя детьми?
Про мои ночи без сна?
Про мои руки в трещинах от пелёнок, кастрюль и хлорки?
Про мою сорванную спину?
Про то, как я одной рукой мешала кашу, другой проверяла уроки, а ногой качала люльку?
Дальше он добил:
— Да и вообще, я своё отпахал. Имею право теперь пожить для себя. Она у меня баба крепкая. Потянет.
Даже его дружки замолчали.
Наверное, и до них дошло, что это уже не мужской трёп. Это подлость.
Я не помню, как встала.
Помню только, как толкнула дверь ногой так, что она ударилась о стену.
Трое мужчин обернулись разом.
Стас так и застыл с рюмкой.
Юрка с вилкой.
А Витя побелел.
— Отдыхала, значит? — спросила я тихо. — Крепкая баба, значит? Потянет?
— Нин, ты не так поняла...
— Я всё прекрасно поняла!
Мне не надо было кричать.
— Это я отдыхала, пока одного ребёнка с температурой несла в поликлинику, а второго за руку тащила?
— Нина...
— Это я отдыхала, когда у нас денег не было, и я себе сапоги пять зим не покупала?
— Ну чего ты при мужиках...
— А ты, значит, можешь при мужиках рассказывать, что я у тебя на шее сидела?
Стас и Юрка уже сползали со стульев.
— Мы, наверное, пойдём...
— Идите, — сказала я, не отрывая глаз от мужа. — Только запомните: если кто из вас ещё хоть раз про женские декреты как про курорт заикнётся, пусть сначала хоть месяц один детьми дома посидит.
Они исчезли так быстро, будто их ветром сдуло.
Когда дверь за ними закрылась, Витя попытался заговорить мягче.
— Нин, ну это ж так... разговоры.
— Разговоры?
— Мужские.
— Нет, Витя. Это не разговоры. Это то, как ты на самом деле думаешь.
Он реально считал, что раз он приносил зарплату, то уже за всё расплатился. За детей, за меня, за мой труд, за моё здоровье, за мои потерянные зубы и волосы после четвёртых родов.
То есть всё, что я делала, в его голове было не работой.
— Телефон бери, — сказала я.
— Зачем?
— Будешь звонить Анатоличу.
— Ты с ума сошла? Ночь уже.
— Мне всё равно!
— Я не буду унижаться!
— Это я тебя сейчас так унижу, от плинтуса не отскребешься!
Он встал.
— Да не ори ты!
— Я не ору. Я предупреждаю. Или ты сейчас звонишь и просишь вернуть тебя, или завтра собираешь вещи и идёшь жить к матери!
— Нина...
— Что “Нина”? Тебе не стыдно было за столом меня позорить? А мне теперь не стыдно тебя на место ставить!
Витя ходил по кухне минут десять.
То садился, то вставал. То смотрел в окно, то на телефон.
Потом налил себе воды, выпил и всё-таки набрал.
Я ушла в комнату, но слышала каждое слово.
— Анатолич, здорово...
Пауза.
— Это Виктор Сергеевич.
Ещё пауза.
— Извини, что поздно.
Тишина.
— Да... виноват.
— Нет, не оправдываюсь.
— Согласен. Повёл себя как дурак.
Дальше он говорил тише.
Но главное я услышала:
— Если предложение ещё в силе...
— Понял.
— Завтра к восьми буду.
Когда он зашёл в комнату, я на него даже не посмотрела.
Он постоял у двери и сказал:
— Взяли обратно.
— Поздравляю.
— Нин...
— Ложись спать. Разговоров на сегодня хватит.
Утром он ушёл рано.
Не гремел, не кашлял показательно, не изображал обиженного.
Просто тихо оделся, выпил чай и вышел.
Я осталась на кухне. И тут я впервые за много лет сделала что-то только для себя.
Оделась.
Пошла в магазин.
И купила сапоги.
Не по скидке. Не “чтобы хватило на три сезона”. А те, которые давно нравились.
Кожаные. Тёплые.
Продавщица спросила:
— Упаковать в коробку?
Я сказала:
— Нет. Я в них пойду.
Вечером Витя вернулся тихий.
Поставил пакет с хлебом на стол, увидел новые сапоги у двери и всё понял без слов.
— Купила? — спросил он.
— Купила.
— Ну и правильно.
Он опустил глаза. Извиняться толком он не умел никогда. Но в тот вечер хотя бы не выкручивался. А мне уже и не нужно было длинных речей. Мне нужно было только одно. Чтобы на мою шею больше никто не лез как на законное место.
И я, глядя на эти новые сапоги у порога, впервые за много лет почувствовала не вину за потраченные на себя деньги.
А спокойствие. Потому что я их действительно заработала.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...