Этот котик сам к ним пришел и жил у них 3 года. Он признавал только деда, ходил с ним на рыбалку, в лес, по вечерам лежал рядом на диване, когда дед смотрел телевизор и одобрительно мурчал.
Дед сам не понимал, как сильно привязался к этому котику. В деревне котов было много, пришёл, ушёл, ходили они сами по себе. А этот Барсик выбрал их дом, остался и стал верным другом дедушке на старости лет.
Дед с ним разговаривал. Барсик сопровождал его целыми днями, а ночью лежал рядом и дед засыпал спокойно. То ли возраст, то ли заболел, только котика не стало. Баба Зоя, закапывая холмик, даже всплакнула, какой хороший был котинька.
В доме стало пусто. Дед не ходил не на рыбалку, не в лес, сидел и смотрел телевизор. Рука тянулась погладить верного друга, но его уже не было. Как-то баба Зоя полезла под пол за солёными огурцами и вдруг услышала писк. На неё смотрели два зелёных глаза. Это был котёнок.
Тощий, перепуганный зверёк жадно пил молоко. Дед увидел и насупился, что это, заморыш какой-то. А про себя подумал, далеко ему ещё до Барсика, как бы признавая право котёнка остаться.
Котика назвали Васькой. Он быстро рос и тоже стал признавать только дедушку. Сидел с ним на диване, урчал, и дедушка стал его гладить, вспоминая Барсика. Но рядом же Васька! Котик преданно смотрел в глаза деда и тот оттаял. Мой Васька, мой.
Васька оказался не такой уж и копией Барсика. Тот был степенным, солидным котом, а этот – вечный двигатель. Он не просто сидел на диване, а запрыгивал деду на плечи, когда тот читал газету, ловил воображаемых мух на потолке и с грохотом гонял по полу пустые катушки от ниток. Дед сначала ворчал: «Беспокойство одно», но уголки его глаз постепенно начали морщиться от улыбки.
Пустота в доме стала потихоньку заполняться этим топотом и глухими стуками.
На первую рыбалку Васька отправился, сидя в старой дедовой сумке через плечо. Дед боялся, что он испугается воды, но кот, высунув голову, замер, увлеченно следя за кругами на воде от заброса. А когда дед вытащил первую плотвичку, Васька осторожно потрогал ее лапой и отпрыгнул, шерсть дыбом. Дед рассмеялся впервые за долгие недели – смех был хрипловатый, непривычный. «Ну, ты и воин», – сказал он, снимая рыбу с крючка.
Вечера тоже изменились. Барсик лежал рядом с дедом молча, а Васька требовал своего. Он тыкался влажным носом в дедову ладонь, пока тот не начинал его чесать за ухом, а потом устраивался на коленях, уткнувшись мордочкой в жилетку. И дед замечал, что смотрит уже не просто в экран, а поверх головы кота, и мысли его были не только о прошлом. Рука привыкла к пушистому и живому теплу.
Баба Зоя, наблюдая за ними с порога кухни, перестала вздыхать о Барсике так горько. Она ставила Ваське отдельную мисочку с парным молоком и ворчала: «Только жирок нагуливай, а то худющий как щепка». Дед подслушал это и, глядя на кота, вылизывающего усы, сказал вдруг вслух, тихо, но твердо: «Он свой. Он тут дома».
Васька в ответ поднял на него свои зеленые, уже не испуганные, а спокойные и ясные глаза, будто отвечая: «Я-то знаю. А ты только теперь понял».
Время шло, и Васькины проделки стали неотъемлемой частью деревенского быта. Он уже не шарахался от кур, а важно расхаживал рядом с дедом по двору, будто принимая участие во всех делах. Иногда замирал, прислушиваясь к шорохам в сарае, и через мгновение исчезал в его темноте, откуда доносилось азартное шуршание соломы.
Дед, забивая скрипящую калитку, лишь покачивал головой: «И куда его опять понесло?» Но в голосе не было раздражения, только привычная, теплая усталость.
Однажды поздней осенью, когда из печки тянуло сухим жаром, а за окном сеял холодный дождь, дед слег с простудой. Он лежал на печи, а Васька устроился рядышком, свернувшись клубком. Он не требовал игр, лишь изредка протягивал лапу и касался дедовой руки, будто проверяя. И дед, в полудреме, гладил его шершавой ладонью по голове, и это однообразное движение успокаивало лучше любой микстуры. Баба Зоя, заходя поглядеть, шептала: «Вот и сиделка нашлась».
К зиме Васька из худощавого подростка превратился в крепкого, ловкого кота с густой шерстью. Он по-прежнему носился за воображаемой добычей, но теперь в его движениях была грация и точность. А еще у него появилась странная привычка: он приносил деду «трофеи» – сухие еловые шишки, оброненные варежку или даже старую пробку.
Клал эти сокровища у порога дома и сидел рядом, гордо вытянув шею. «Неси, неси, охотник», – поощрял дед, пряча улыбку в усы. Эти дары он аккуратно складывал в коробку из-под гвоздей на крыльце.
Жизнь в доме обрела новый, негромкий ритм. Утром – топот Васькиных лап по скрипучим половицам, вечером – его мерное посапывание на дедовом стуле. И когда соседка как-то спросила: «Ничего, похож на Барсика-то ваш новый?», дед, не задумываясь, ответил: «Да нет, не похож. Он – наш Васька». И в этих словах не было ни сожаления, ни сравнения. Была простая констатация, полная тихого принятия.
А кот, словно подтверждая эти слова, вскочил с подоконника, где следил за снегопадом, и потянулся, выгнув спину дугой. Потом подошел и потерся мордочкой, как бы говоря – папа. Все было на своих местах.