И все было хорошо. Первые два месяца после свадьбы. А потом Гоша ударил её в первый раз. Валя уже не помнит, за что, какая-то мелочь, то ли не пришитая пуговка, то ли не вытертая пыль с полки. Валя обещала, что пришьет, вытрет, погладит, приклеит, не важно, она обещала, что сделает, но забывала это сделать: муж с излишней требовательностью и занудливостью приставал по любому поводу и дёргал Валю без конца.
Если бы он был начальником, то это был бы редкий самодур. Подчиненные целый день бегали бы оттуда - сюда и отсюда - туда без толку, так и не выполнив основной своей задачи, бросая начатое и кидаясь начинать следующее дело, ибо так начальство приказало. Наверное, рабочие послали бы такого самодура в… сад. Наверное, потому и не стал Георгий начальником, бодливой корове Бог рогов не дает. Но он-то считал, что достоин. Что прямо на роду у него написано. Ан – нет.
Наверное, он злился, конечно злился, козлы вроде Гоши всегда злятся, когда не получают желаемое. Наверное, козлам, вроде Гоши, просто необходимо было куда-то слить свой негатив. И тут – Валя. Как назло, легкая, жизнерадостная и… абсолютно непробиваемая. Непрактичная. Бессовестная. Непутевая и безалаберная. И на каждое замечание, серьезное замечание, замечание-предупреждение - у нее очередная дурацкая шуточка. Она, что, совсем идиотка, она, что, совершенно берегов не видит, грани этой опасной, когда шутки исключаются, когда неуместны шутки, когда нужно заткнуться и слушать, потупя голову, как слушают подчиненные умных и грамотных начальников, как прихожане в церкви внимают речам священника.
Валя оторопела. Схватилась за щеку. Удар был жёсткий, хлесткий, а в глазах мужа плавилось олово.
- Я тебя предупреждал. Ты меня не услышала. Я был вынужден это сделать.
Слезы не унять, они бежали по щеке, противные, выдавая Валину слабость. Она ушла к себе, поймав себя на том, что жаловаться не хочется. Стыдно. Валя, оказывается, очень гордый человек. И в том, что её поколачивает муж. Хотя… Через час она внушила себе, что никто ее и не колотил особо. Через два она внушила, что сама виновата. Действительно: дела серьезные, а она – хи-хи, ха-ха. Через четыре часа Валя простила Гошу и была готова просить у него прощения.
Гоша был благороден. Гоша был отходчив, Гоша горд не был. Сам подошел, усадил Валю на колени, по отечески вытер ее благодарные слезы платком и по отечески объяснил, что можно делать и что - нельзя.
В семье вновь воцарилась любовь. Извращенная любовь. Да и не любовь вовсе. Нельзя назвать любовью то, где двое ведут себя ненормально: один становится многомилостивым хозяином, а другой превращается в собаку с собачьим чутьем, чтобы улавливать все нюансы скороменяющегося настроения хозяина. А настроения у Георгия менялись со скоростью норвежской погоды – только солнышко светило, и вдруг – ветер, снег, буря, холод. И опять – солнышко. Но штиль ненадолго, на минуты буквально. И надо радоваться штилю, надо подстраиваться под погодные условия, надо, надо, надо. Потому что: первый ребенок родился, а за ним – второй, а третьего Вале пришлось убить по указке хозяина, он-де не верблюд, тащить на себе эту ношу, когда Валя ничего не делает, и пятое, и десятое, и тридесятое…
К сорока пяти годам Валя угасла. Она не говорила – шелестела. Дети, хорошие, замечательные дети, по уши влюбленные в своего правильного, замечательного папу, под крышей отчего дома, вылизанного Валей и ухоженного Валей, оставаться не пожелали. Чуяли дети атмосферу, как ни скрывай. Но виноватой в этой атмосфере считали свою бесхарактерную, безалаберную, никакую, серую, никчемную мать. Что ж, родителей не выбирают, что Бог дал. Это были очень воспитанные дети, они даже верили в Бога. А как же – папа водил их лично в воскресную школу. Приведет, отъедет, а потом заберет. И вопросы задавал дельные, даже требовал конспектов – мудрый папа, самый лучший, строгий, справедливый и любящий. А мама – размазня. Но ведь её тоже надо любить. Она же мама. А мам, как говорится, не выбирают…
Жен, в отличие от матерей, выбирают. Но Георгию казалось, что он выбрал НЕ ТО. ТО, что он выбрал, было недостойно его успешной и нервной (если считать работу старшего менеджера в магазине электротехники успешной и нервной) должности. И конечно, Георгий, несколько разочарованный в жизни, решил, что неплохо бы выбрать себе какую-нибудь отдушину, чтобы отдыхать от рутины.
«Отдушина» была не то чтобы хороша, но неплоха внешне. Они, современные тридцатилетние девочки, ухаживают за собой тщательно и въедливо. И даже страшненькие выглядят совсем не так, как в свое время выглядела жена. Резвые. Живые. Любят капризничать и спорить. Интересно. Отвлекает. Ну и ладно. Жену Георгий не бросает ведь, а потому ничего плохого никому не делает. Просто отвлекается. Просто отдыхает. Иногда.
«Отдушина» радовала недолго. Уже через полгода её капризы начали утомлять. Оказалось, что она глупа. Очень глупа, и шутки у неё дурацкие, тупые. А ещё раздражала её непоколебимая уверенность в собственной правоте, в собственной неотразимости, в самости!
А еще… А ещё… Нет, с ней надо заканчивать. В конце концов, Георгий уже не мальчик. Не старик, конечно, но и не юнец, которому безнаказанно можно ездить по мозгам. Пусть ищет себе терпилу.
Он твёрдо решил убрать «отдушину», вытеснить из коллектива. «Отдушина» упорно настраивала коллектив против него. И это Георгию не нравилось. Не то, чтобы он пользовался аховым авторитетом, но до больных отношений с этой тупой дрянью все шло нормально. Дрянь доказывала работникам обратное. Что Георгий стучит, например. Ну… стучит. Нет, неправильно! Не стучит, а ДОКЛАДЫВАЕТ. Это разные вещи. Выдумали игрушки в благородство. Доклад начальству об инцидентах не может называться стукачеством. Что за детский сад, все взрослые люди, ей-богу! Устроили бардак, как при совке. Вот и жили бы в своем совке!
А потом Георгия настигла ещё большая неприятность – дрянь объявила о своей беременности.
- Или деньги на аборт. Или…
Конечно, деньги! Георгий готов был влезть в кредит лишь бы отделаться от мерзкой бабы. Вот дурак! Вот встрял! Он приходил домой весь нервный. Валя подавала ему ужин тихо и равнодушно. Даже не интересовалась, как он, что с ним. Ведь, в конце концов, его уволить могут! Неужели не чувствует, чёртова деревяга!
«Отдушина» всё и разрушила. В один прекрасный (и совсем не прекрасный вечер для Георгия) она позвонила на домашний телефон. Ох, этот домашний стационарный монстр, и зачем он был оставлен в квартире? Нафиг он сдался. Наверное, именно для того, чтобы это случилось. Гадина позвонила. Трубку взяла Валя. Гадина ей всё рассказала. В подробностях. Им, нынешним тридцатилетним, не стыдно описывать подробности.
Валя будто от спячки очнулась. Она медленно положила трубку. Медленно сняла фартук. Надела ботинки и куртку.
- Ты всё неправильно поняла! – Георгий это сказал уже закрытой двери.
Он поймал себя, что оправдывается. Он. И оправдывается. Надо же. То, что Валя ушла, не сказав ни слова, пока не пугало. Валя была, есть и будет. Всегда. Как солнце. Ну, пообижается, неприятно, конечно. Ну, надо заморочиться, подарить какую-нибудь фитюльку, что им там бабам надо? Перемелется, перетрясется. Тыл, он и есть тыл. Валя – взрослая женщина, неужели она сейчас начнёт позориться с этими разводами, народ смешить? Да ну…
Однако, потряхивало. И на сердце навалилась какая-то непонятная без названия тоска.
***
Валю увезли ночью, прямо с работы, в срочном порядке. Андрей хотел её сопроводить, но врачи не позволили, коротко сказав:
- Вы – не муж. Позвоните мужу. Родным. До свидания.
И Андрей который раз уже пожалел, что он – не муж. Да, дружили. Работали вместе. Много лет он наблюдал, как кисла, увядала, угасала его «девчурка». От шуток и искромётного юмора и следа не осталось. Но он-то помнил, какой была Валя. Он-то её любил. Воспитание… Не возжелай жену ближнего. Да кому они нужны, эти законы, когда всё наперекосяк! Да пропади они пропадом, эти законы!
Он не мог позвонить Вале, не имел права. Не мог защитить её. Не имел права. Не мог спросить даже, почему она живёт с этим… Потому что не имел на это никакого права. Как плохо, когда на твоих глазах погибает родной человек, а ты стоишь, как дурак, хлопаешь глазёнками и ничего, ничего не делаешь!
Она осталась жива. О, счастье! Андрей прибыл к ней в больницу в составе делегации коллег от профсоюза. Да коллеги и без всякого профсоюза к ней пришли бы – Валю любили. Нет, не жалели – она никогда ни словом, ни намёком не посвящала в свои семейные дела никого. Была ровна в общении, улыбчива и светла. Валя не участвовала в интригах и склоках, не обсуждала домашних во время чая (а, может, и зря, что не обсуждала?), не судила людей в принципе. Её любили даже самые завзятые мухоморы, её невозможно не любить.
На Андрея подозрительно косились – а ему-то чего? Краснея, тот сказал, что раньше дружили – соседствовали в одном дворе, и покойные ныне мамы приятельствовали. Неудобно не прийти. То есть, одному идти неудобно, все-таки, замужняя женщина… Чуть не запутался. Коллеги, энергичные дамы во главе с не менее энергичным механиком цеха, успокоились. И правда, что такого – переживает человек. Дружили. Да и в смену работали столько лет. А может…
Нет. Не может. Что за бред. Такой у Вали представительный муж. Она с ним счастлива. Ну нафиг ей сдался этот Андрей, длинный, сутулый, носастый. В прочем, Валя тоже не красавица. Интересно, что Георгий в ней нашел? Святость? Как знать, как знать.
Дамы пахли духами, апельсинами, сложившимся благополучием и счастьем. Поэтому Валина палата сразу наполнилась благополучием и счастьем. Механик рокотал, и рокот его отражался в белых, хорошо отштукатуренных стенах. Женщины щебетали, перебивая друг друга. А Андрей подпирал стенку и ел глазами измученное Валино лицо.
«Что с тобой случилось, милая?» - спрашивал он. Беззвучно. Взглядом.
«Катастрофа, Андрюха!» - ответила вдруг она. Беззвучно. Взглядом.
Грех.
А, может, и нет.
Может, она и есть такая, настоящая любовь, когда двое понимают друг друга без слов. А как так получилось, что они и вдруг понимают друг друга. Андрей ей ни слова про свои чувства не сказал, а Валя – и подавно. И все равно, на его душе так радостно стало. Решение пришло спонтанно. Даже времени размышлять не осталось.
К Валиной выписке Андрей подкатил к больнице на своей старенькой, ухоженной «ренушке». Смиренно уселся в вестибюле, пряменький, руки на коленях. Спокойный. Он чисто выбрился, чисто оделся – как жених. Жених – самому смешно… Жених.
Валя спустилась со второго этажа. Осунувшаяся. Бледная. Измученная. Ее глаза широко раскрылись – она заметила Андрея. Андрей метнулся к ней, но потом постарался без суеты взять из её рук сумку с вещами.
- Поехали. Я потом всё объясню.
Валя попробовала удержать сумку.
- Не надо, Андрюша. Некрасиво так. Я уж лучше жилье сниму.
Андрей удержался на ногах. Спокойствие!
- Ты что, С НИМ – ВСЁ?
Валя улыбнулась. Махнула рукой, мол, пустое, мол, ну что мы, дети, что ли? Ушла и ушла. Но не к тебе, Андрюша, мы же ничего, и у нас ничего, и вообще, о чём ты…
- Как друг говорю – живи у меня. Две комнаты. Одна кухня. Но комнаты – две.
- А что скажут?
- Иногда нужно даже, чтобы хоть кто-нибудь и хоть что-нибудь сказал.
Вышли вместе. Наткнулись на разряженного Георгия. Разряженный, напомаженный, набриолиненный, с букетиком роз за четыре триста! Жених! Да не тот, что нужен. И пшёл бы ты со своими цветочками, со своими розочками по акции, девять штучек – четыре триста! Коз-зел, Валька их терпеть не может, твои розы! Она всегда любила герберы, олень!
В глазах Георгия растерянность. В глазах Андрея – решимость.
- А я не понял… Валя, ну что ты, меня дождаться не могла? Андрей, спасибо, но мы сами. А где сумка её? Валя, где сумка?
Валя не пошевелилась даже.
- Я с тобой не пойду. Я тебя не звала.
Георгий лучезарно улыбнулся, развёл руками (в одной – букет):
- Ну ёлы палы, ну что начинается? Андрюха, извини, сам понимаешь, бывает. Слабенькая… Валя!
- Ты не понял? Тебя не звали! – в голосе Андрея звенел металл.
- А ты что, за неё решаешь? А вы что, уже – того? Уже…
Дальше грязный поток брани. Георгию стало ужасно неприятно, что на Валю польстились, что теперь Валя может вести себя так же, как эта сучка с работы… Все они с…
Женская пощечина. Первая в ЕЁ жизни. Георгий мгновенно скис. Но остатки апломба не позволяли ему упасть в грязь лицом – колючие розы полетели в Валино лицо и рассыпались в снегу, перемешанном с липкой, весенней землей. Валя не видела, не заметила даже короткого, меткого удара в Гошину челюсть. Не видела, как муж не удержался и плюхнулся задницей в снежную кашу. Она смотрела на розы, жалкие, пошлые, испачканные, сломанные и думала, что вся её жизнь похожа вот на эти розы. Как же легко их растоптать, оказывается.
В машине было тепло. Включенные дворники старательно вершили свою монотонную работу, усыпляя бдительность пассажиров. Серое небо оплакивало столь рано почившую зиму, и от этого плача вовсе не было ни горечи, ни скорби. Андрей припарковался у своего подъезда, вышел из «ренушки», открыл перед Валей дверь.
Она подала ему руку. Было приятно прикасаться к тонким Валиным пальцам.
Если бы хоть кто-нибудь видел эту картину сейчас, то ни за что не подумал бы, что вышедшая из машины молодая женщина каких-то полчаса назад была обыкновенной забитой, молчаливой, никому не нужной замухрышкой. Точно-точно, уж поверьте! Никто и никогда!
Анна Лебедева