В груди разлилась жёсткая, обжигающая боль. Тяжесть такая, будто слон уселся и никуда уходить не желает. Боль в руках, в плечах, горло сдавило удавкой, а кровь, густая, темная, закипела в мозгу. Валю охватила паника – умереть вот так просто. Раз – и нет человека. Но и умирать было не так страшно, зато боль отпустит, нет сил терпеть эту боль. Как люди пытки выдерживали? Если бы она была разведчицей, то выдала бы всех с потрохами.
Мысли краешком бежали в Валином сознании. Она выкарабкалась из дежурки и, набрав кое-как воздуха в грудь, сдавленно крикнула:
- Андрей! Андрей!
Андрюха, водитель дежурки, выскочил из каптёрки.
- Ты чего?
- Вызывай скорую, мне телефон не удержать в руках.
- А что случилось-то?
- Хана мне, Андрюха, инфаркт, наверное.
***
А начиналось все хорошо. Когда-то, лет двадцать назад, Валя вышла замуж за Георгия Ивашкина, за Гошу, Гогу, Жору и распоследнего козла по совместительству. Правда, тогда Валя об этом не знала. Жорик был очарователен и весел, с ним было ужасно интересно и надежно. А его желание всё и вся контролировать воспринималось как забота и участие.
Своё истинное личико Жорик показал уже через месяц совместной жизни, когда утихли последние отзвуки волшебного свадебного вальса и начался суровый семейный быт. Валя диву давалась, как же она прошляпила, как же не разглядела всю ту мерзость, сидевшую в Жоре всегда и очень успешно прятавшуюся до поры до времени?
Ну, немудрено: как говорил Ипполит в вечной «Иронии», Валя, как и Надя из фильма Рязанова, была безалаберной и непутёвой. И даже Валина мама обрадовалась, когда познакомилась с Георгием поближе:
- Вот кто будет держать тебя в узде! Хоть какой-то порядок в твоей голове появится!
Валя уже и сама поверила, что её надо держать «в узде». У неё одной ничего не получалось, и мама из-за этого боялась помирать:
- Вот умру я, кто за квартиру заплатит? Тебе деньги доверить нельзя! Ты же до сих пор думаешь, что хлеб в магазине двадцать копеек стоит, как и мороженое!
Валя не понимала, с чего это мама собралась помирать, ведь она была совсем молодой, сорок пять лет, бабы в этом возрасте становятся ягодками. И мама была ягодкой, очень привлекательной, в отличие от Вали, совсем на маму непохожую, ну как на грех! И почему у такой красивой мамы родилась такая некрасивая дочка, вот вопрос.
Мама Валю родила без мужа. То есть, мужчина предполагался, без этого дети не появляются на свет, факт. Но этот мужчина совсем не собирался на Валиной маме жениться, потому что… потому. Мама об этом умалчивала. Это уж много позже выяснилось: тетка Лена растрепалась под рюмочку: мол, женатый был человек, но, несмотря на свою плотную «женатость», Аллусю очень любил, до дрожи, до помутнения мозгов, так сейчас и не любят, как он любил. А Валя про себя думала: «Ага, не любят, как же. Просто герой любви. А чего же не женился? И чего, спрашивается, ни разу в ее, Валиной жизни, даже не объявился?»
- Не объявился и не объявился! Не твоё, Валька, дело. Алла гордая была. Сказала, что сама справится, подачек ей не надо. Если не может развестить с женой, пусть идёт лесом. Так тот чуть не повесился даже. Как ему жену бросить: не по-человечески так.
- А налево ходить очень даже по-человечески?
Тётка залпом проглатывала чай и махала на Валю рукой:
- Да ну тебя. Упёртая. От мамы далеко не ушла.
Хоть тут какая-то приятность, что Валя от мамы далеко не ушла. Зато мама ушла далеко. Как чувствовала, что дочку надо поскорее сбагрить замуж и помереть. Она, наверное, чувствовала. Иначе как объяснить смерть во цвете лет от инфаркта? Внезапная, яркая, искристая, блин, смерть. Оказывается, у Аллы сердце было больное. Надо же. Никто и не ожидал, такая женщина. И вдруг – сердце. Видно, немало крови выпил ей Валин папенька.
В общем, Валя совсем на маму не походила. У мамы лицо писаное: брови дугой, классический нос, капризные губы и ровный пробор на темных, с отливом вороного крыла волосах. Икона ходячая (Табор уходит в небо, на минуточку). У Вали тяжелые скулы, тяжелый подбородок, тяжелый нос, да ещё и с горбинкой, бровки коротенькие, толстенькими черточками, низко нависшие над веком… Если бы Валя была мальчиком – симпатичный бы парень получился. А так…
Ну, ничего, Валя не зацикливалась на внешности и не собиралась. Она была из тех людей, про которых говорят: берут харизмой. Ни в школе, ни во дворе, нигде и никогда её не обижали. Её любили. Потому что Валю невозможно было не любить: вокруг неё вечно собирались компании. Вроде бы страшненькая, неказистая, квадратная такая, ни уму ни сердцу, а стоит только открыть рот – понеслась! Все загибались от хохота, и дети, и взрослые – артистка погорелого театра!
Она ловко перенимала манеры поведения окружающих, ловко придумывала шутки и, подшучивая над другими, себя любимую тоже не забывала, колко иронизируя над собственными недостатками.
- Ну вот, подходит он ко мне и наезжает, типа, тебе зубы жмут что ли?
Валя улыбается щербатым ртом, делает концертную паузу перед замеревшими слушателями.
- Жмут, наверное.
Слушатели хохочут. Им приятно, что Вале не обидно смеяться над своим щербатым ртом и вообще – над собой. Потому что Валя – цельная натура, и если хоть что-нибудь убрать из её внешности: коротковатую шею, картофельный нос или щербатый рот, то это будет уже не Валя, а совсем другой, неинтересный, серый человек, которого и любить не за что.
На уроке химии Валю вызвал к доске Сухарь, Сухарев Валерий Петрович. Он и внешне сухой и длинный, как жердь. Как всякие люди, страдающие язвой, Сухарь не мог себе позволить жить полной гастрономической жизнью, а потому страшно расстраивался и злился на весь мир. Шуток не понимал и не принимал. За это Вальку не переваривал органически. Вот и сейчас вызвал её к доске, чтобы влепить очередную пару в дневник. А то уж больно довольная Валька сидит там, в третьем ряду.
Валька в химии ни бум-бум, потому что ей на химии скучно. Вот история – да. А химия… Сплошные спирты, этанолы или что-то там вроде этого. Валька пожимает плечами и честно признается, что задачу решить не может.
- Ты не можешь решить задачу, потому что не готовилась накануне. Ты не думаешь о своём будущем, Кравцова. Почему ты не думаешь о будущем?
Валя делает страдальчески туманный взгляд, глаза ее в этот момент напоминают глаза княжны Таракановой, погибающей в застенках, и вся она - само страдание юности, само раскаяние и безнадежность…
- Молода-й-я…
Класс взрывается, Сухарь твердеет еще больше.
- Иди на место. Молодая. Единица.
Он не такой уж и плохой педагог, этот Сухарь, и он, может быть, вовсе не ненавидит Валю, и, наверное, точно переживает за её будущее, но что делать с классом, который подхватывает меткое и сочное Валино словечко «молодая» и совсем не помнит о предстоящей полугодовой контрольной. Сухарь понимает, что зря он вызвал девчонку к доске, и виноват во всей этой карусели он один, но принимать ошибку свою не желает и твердо обещает себе, что точно, обязательно, всенепременно устроит Вале «райскую жизнь» перед выпускными экзаменами!
И так всегда. Валя страдает и смеется сквозь слезы, не позволяя страдать и лить слезы другим. В её жизнелюбие влюблялись мальчишки, и самые красивые девочки района злились на это, и только на это, потому что на саму Валю долго злиться никак не получалось. Совсем.
Правда, никто и не знал, как тяжко бывало самой Вале. Мама корила и костерила её часами, днями, годами. Маме не нравилось в Вале все. И нельзя сказать, что она не любила дочь – любила больной любовью, как любят неудачных, некрасивых и несчастливых. Но, видя в Вале точную копию своего несостоявшегося супруга, смалодушничавшего и предавшего, ненавидела его черты и ничего с собой поделать не могла.
И вот, когда на горизонте нарисовался этот… Георгий, Валина мама впервые в жизни зашла в церковь и от души поставила за его здоровье самую толстую, самую жирную, самую дорогую свечу. Георгий был солиден, опрятен и представителен. Ботинки Георгия сверкали, о стрелки брюк можно было порезаться, прическа – волосок к волоску. И непонятно было, зачем ему понадобилась Валентина. Он так ее и называл: Валентина. А Валя его звала Гошей. И Гошу это ужасно раздражало, он смешно морщился и обещал Вале всякие кары и наказания. Оба хохотали, придумывая эти наказания.
- На горох?
- Да ну… На горох. Мы что, староверы? На чипсах будешь стоять.
- Не больно.
- Я их из упаковок выну, чтоб ты знала.
- Дорогие купишь или подешевле?
- Как вести себя будешь.
- Плохо, разумеется. Водить себя туда-сюда я не умею.
- Да ты ничего не умеешь, как тебя земля носит.
Гоша трепал Валины волосы, зарывался в Валины волосы, обхватывал сзади Валю, заключая её в кольцо, называл её мышонком или тушканом и мечтал, как купит дом для своего «тушкана», где помимо самого «тушкана» поселится целый выводок тушканчиков, штук восемь. А потом еще штуки четыре для гармонии. И он, Георгий, будет всех кормить, содержать, сбагривать кому-нибудь в добрые руки после восемнадцати лет, чтобы не мельтешили «туда-сюда» перед глазами, и вообще, все у них будет хорошо и распрекрасно.
И когда Гоша что-нибудь говорил, то красивое лицо его оставалось совершенно серьезным, а Валя думала, что так оно и бывает: все самые уморительные вещи делаются с серьезным лицом. Но ведь Гоша и ответственный к тому же, и маме очень нравится, и все у них сладится, потому что – пора бы подумать о будущем, в конце концов!
Андрюха, парень с Валиной работы, водитель дежурки, тоже молодой и совсем не женатый, за чаем во время общих дежурств, говорил, что Молодой делать нефиг и она торопится, и нафиг ей этот мутный Гоша не нужен.
- Ты ревнуешь меня, да? – спрашивала его Валька.
- Да сдалась ты мне, как собаке пятая, - фыркал Андрюха, - я с тобой чокнусь.
- Ну и радуйся. Не тебя в дурку отвезут, а Гошку. А ты здоровеньким помрешь.
Анна Лебедева