— Восемьдесят тысяч за пластиковую коробку, Рома? Ты серьезно считаешь, что твоей маме на даче душ нужнее, чем нам — живая проводка, которая не вспыхнет среди ночи?
Я стояла посреди узкого коридора, сжимая в руке старый шпатель. С него лениво капала серая жижа размокшей шпатлевки, пачкая и без того убитый линолеум.
Прямо перед моими ногами двое потных грузчиков только что водрузили огромный картонный саркофаг с надписью «Comfort+». Эта махина заняла всё свободное пространство, окончательно превратив нашу квартиру в склад ненужных амбиций.
Роман нелепо суетился рядом, пытаясь запихнуть в карман куртки сдачу и накладные. Он не смотрел мне в глаза. Он смотрел на коробку так, словно в ней лежал святой Грааль, а не сантехника для домика, который разваливался от любого порыва ветра.
— Лер, ну не кричи ты, люди же кругом, — прошипел он, кивая на закрывающуюся дверь за грузчиками. — Маме тяжело в тазах мыться. Она пожилой человек. И Лизонька… ты же хочешь, чтобы племянница на свежем воздухе закалялась, а не в пыльном городе сидела?
— Я хочу, чтобы мой муж перестал быть спонсором для всех, кроме собственной жены! — мой голос сорвался на хрип. — Посмотри на эти стены! Они молят о пощаде. Я вчера заклеивала угол скотчем, Рома. Скотчем! Потому что обои просто не держатся на этой гнилой штукатурке!
— Это потерпит, — отрезал он, и в его голосе прорезались те самые упрямые нотки, которые всегда предвещали грандиозный скандал. — Стены не убегут. А лето — оно сейчас. Мама уже собрала рассаду, Лиза ждет каникул. Я обещал им, что в этом году на даче будет цивилизация.
— Обещал им? — я рассмеялась, и этот смех был полон горечи. — А мне ты что обещал три года назад, когда мы въезжали в этот склеп? «Лерочка, потерпи пару месяцев, подкопим и сделаем конфетку». Где моя конфетка, Рома? Она превратилась в душевую кабину для твоей мамы?
— Ты ведешь себя как эгоистка, — Роман бросил ключи на тумбочку, и они звякнули в унисон с моим разбитым сердцем. — Это же семья. Как я могу отказать матери?
— Очень просто, — я шагнула к нему вплотную, чувствуя запах пыли и безысходности. — Открыть рот и сказать: «Мама, у меня дома искрят розетки, и я боюсь, что моя жена сгорит заживо, пока я строю тебе подиум для душа». Попробуй, это очень освежает отношения.
Он ничего не ответил. Просто развернулся и ушел на кухню, оставив меня одну в коридоре рядом с этим белоснежным пластиковым монстром. Я смотрела на коробку и понимала: либо я сейчас это прекращу, либо до конца жизни буду клеить скотчем свою разваливающуюся реальность.
Вечер прошел в тяжелом, липком молчании. Роман демонстративно изучал чертежи установки поддона, а я сидела на кухне, глядя в окно на мигающий уличный фонарь. У нас в квартире всё было таким же — мигающим, временным, едва дышащим.
Утром, не успела я заварить кофе, в дверь заскреблись ключи. Я вздрогнула. У Ольги Петровны, моей свекрови, всегда была связка «на всякий случай». Случаи наступали с завидной регулярностью — обычно именно тогда, когда у нас появлялись лишние деньги или планы.
— Хозяева, вы спите? — бодрый голос свекрови ворвался в прихожую раньше неё самой. — Ромочка, сынок, я там внизу видела машину доставки. Неужели привезли?
Ольга Петровна вплыла в кухню, сияя как начищенный самовар. За ней хвостиком семенила Лиза, десятилетняя дочка сестры Романа, которая жила с бабушкой. Девочка тут же уткнулась в телефон, не удосужившись даже поздороваться.
— Доброе утро, Ольга Петровна, — сухо сказала я, не вставая с места.
— Ой, Лерочка, и ты тут! — свекровь приторно улыбнулась. — Ну что, радость-то какая! Ромочка сказал, уже к выходным всё установит. Я уже и шторку купила в цветочек, и коврики мягкие. Наконец-то не будем как дикари в бане по субботам париться.
— Рано радуетесь, — произнесла я, медленно помешивая кофе. — Планы изменились.
В кухне воцарилась тишина. Роман, замерший в дверном проеме, испуганно посмотрел на меня.
— В смысле изменились? — Ольга Петровна прищурилась, и её маска «доброй бабушки» дала трещину. — Рома, что она говорит?
— Мам, ну… — Роман замялся, переводя взгляд с матери на меня. — Лера считает, что нам сначала в квартире надо… ну, с электрикой разобраться.
— С электрикой? — свекровь всплеснула руками так театрально, что позавидовала бы любая актриса погорелого театра. — Да вы сто лет с этой электрикой живете и еще сто проживете! А мне на старости лет в огороде спину горбатить и потом в ледяной воде ополаскиваться? Ты мать пожалей, сынок!
— А меня кто пожалеет? — я встала, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Вы хоть раз смотрели, в каких условиях живет ваш сын? Вы видели, что у нас обои отваливаются вместе со штукатуркой? Что я боюсь включать чайник и стиральную машину одновременно?
— Ой, подумаешь, барыня какая! — фыркнула Ольга Петровна. — Мы в свое время в коммуналках жили и не жужжали. А сейчас молодежь пошла — подавай им всё и сразу. Рома, ты мужик или кто? Ты матери обещал!
— Он обещал мне семью и дом, — я перебила её, глядя прямо в глаза. — А по факту я живу в бесплатном приложении к вашим дачным хотелкам. Так вот, Ольга Петровна, слушайте внимательно. Дача оформлена на меня. Это наследство моей бабушки. И я официально заявляю: никаких работ там проводиться не будет.
Свекровь побледнела. Лиза оторвалась от телефона и округлила глаза.
— Это как это — на тебя? — пролепетала Ольга Петровна. — Рома, ты слышишь? Она нас из дома выгоняет!
— Я вас не выгоняю, — я была спокойна, как скала. — Живите на здоровье. В тех условиях, которые там есть. Косите траву, сажайте укроп. Но ни одной копейки из нашего семейного бюджета на этот гнилой сарай больше не уйдет. Более того, душевую кабину Роман сегодня же сдаст обратно в магазин.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула свекровь. — Рома, скажи ей!
Роман молчал. Он стоял, опустив голову, и я видела, как ходят желваки на его лице. Это был момент истины.
Следующие два дня превратились в настоящий ад. Телефон Романа не умолкал — звонила мать, звонила его сестра Лида, обвиняя меня в бесчеловечности, жадности и «черной неблагодарности».
— Ты понимаешь, что ты ссоришь меня с семьей? — сокрушался Роман, расхаживая по комнате. — Мать плачет второй день. Лида говорит, что я подкаблучник.
— А ты не подкаблучник, Ром, — ответила я, собирая вещи для поездки на ту самую дачу. — Ты просто человек, который привык быть удобным за мой счет. Давай посчитаем? За прошлый год мы купили на дачу газонокосилку, перекрыли крыльцо и поставили забор. В квартиру купили… ничего. Абсолютно ничего.
— Но это же общее! — воскликнул он.
— Общее — это когда все пользуются и все вкладываются, — я застегнула сумку. — А на даче твоя мама ведет себя как королева-мать, а я там — в роли прислуги, которой позволено полоть грядки. Хватит. Едем на ревизию.
Когда мы приехали на участок, Ольга Петровна уже была там. Она сидела на веранде с видом оскорбленной добродетели, окруженная тюками с рассадой.
— Приехали, — процедила она сквозь зубы. — Ну что, будете смотреть, как мать в нищете доживает?
Я не ответила. Я прошла в дом, открыла старый шкаф и достала документы.
— Ольга Петровна, я всё посчитала, — я положила перед ней лист бумаги. — Это наши расходы на дачу за три года. Итоговая сумма — почти триста тысяч рублей. За эти деньги мы могли бы полностью отремонтировать нашу прихожую и кухню.
— И что ты мне этими цифрами тычешь? — свекровь оттолкнула лист. — Деньги — прах! Главное — отношения!
— Вот именно, — кивнула я. — Поэтому отношения мы будем строить по-новому. Ром, иди сюда.
Роман нехотя вошел на веранду.
— Слушайте мой план, — сказала я, глядя на обоих. — Душевая кабина возвращается в магазин. На эти деньги и наши накопления мы нанимаем бригаду электриков и отделочников для квартиры. Это не обсуждается.
— А как же мы? — плаксиво спросила Ольга Петровна.
— А для вас есть отличный вариант, — я улыбнулась. — Я нашла арендаторов на это лето. Семейная пара, художники. Им нужна тишина и природа. Они готовы платить приличную сумму за аренду «как есть», без всяких наворотов.
— Что?! — Ольга Петровна вскочила со стула. — Ты сдаешь МОЮ дачу чужим людям?
— Это МОЯ дача, — напомнила я. — И на вырученные деньги, Ольга Петровна, мы купим вам путевку в хороший пансионат в сосновом бору. С трехразовым питанием, процедурами для спины и — представьте себе — с нормальным душем в каждом номере. И Лиза будет с вами, там есть детская площадка.
В воздухе повисло тяжелое молчание. Свекровь открывала и закрывала рот, не находя слов. Схема была безупречной: она получала комфорт, которого так жаждала, а мы получали деньги и возможность наконец-то заняться своим жильем.
— Пансионат? — подала голос Лиза, выглядывая из-за спины бабушки. — А там вай-фай есть?
— И вай-фай, и бассейн, — подтвердила я.
— Бабуль, ну круто же! — девочка дернула Ольгу Петровну за рукав. — Нафиг нам эти грядки? Я в бассейн хочу!
Свекровь обмякла. Весь её боевой запал испарился, когда она поняла, что внучка больше не на её стороне.
— Пансионат, значит… — пробормотала она, поправляя платок. — И спину лечат?
— И спину, и нервы, — добавила я, многозначительно глядя на Романа.
Прошел месяц. В нашей квартире пахло не пылью и сыростью, а свежей краской и новым деревом. Электрики заменили всю проводку, и теперь я могла спокойно включать свет, не вздрагивая от подозрительных щелчков в щитке. Стены в прихожей стали идеально ровными, одетыми в светлые, современные обои.
Роман собирал новый шкаф в коридоре. Он работал молча, но я видела, что ему самому нравится результат. Он больше не суетился, не пытался кому-то угодить. Он строил СВОЙ дом.
— Слушай, Лер, — он отложил шуруповерт и посмотрел на меня. — А мама звонила. Довольная как слон. Говорит, в пансионате познакомилась с каким-то отставным полковником, он ей теперь цветы каждый день носит.
— Видишь? — я подошла и обняла его со спины. — А ты боялся. Всем стало лучше.
— Да, — он вздохнул и прижал мои руки к своей груди. — Просто мне нужно было, чтобы кто-то встряхнул меня и напомнил, что я живу здесь, а не на маминых грядках.
— Теперь ты это помнишь?
— Помню, — улыбнулся он. — Кстати, художники, которые дачу сняли, прислали фото. Говорят, яблони цветут нереально. Просили разрешения забор подкрасить в синий цвет.
— Пусть красят, — рассмеялась я. — Лишь бы не за наш счет.
В прихожей теперь было светло и просторно. Никаких коробок, никакого скотча на стенах. Только уют и тишина, которую мы заслужили за долгие десять лет ожидания.
На кухонном столе лежал буклет из мебельного магазина. Мы выбирали новый диван. Не для свекрови, не для гостей — для себя. Чтобы вечером сесть вдвоем, включить торшер и просто чувствовать себя дома.
— Ром, а помнишь ту душевую кабину? — спросила я, допивая чай.
— Ой, не напоминай, — он поморщился. — Я когда её обратно в магазин сдавал, на меня менеджер смотрел как на сумасшедшего. Говорит: «Такая модель шикарная, почему возвращаете?».
— А ты что?
— А я сказал, что у меня дома жена шикарная, и ей нужнее новая кухня, чем маме гидромассаж на семи сотках.
Мы оба рассмеялись. В этот момент в дверь позвонили. Я вздрогнула по привычке, но потом вспомнила — у Ольги Петровны больше нет ключей. Мы сменили замок вместе с дверью.
Это был курьер с новой люстрой. Я смотрела, как Роман принимает заказ, и чувствовала странную, почти детскую радость. Мы наконец-то перестали быть «временными жильцами» в собственной жизни. Мы пустили корни здесь, в этих сорока квадратных метрах, которые наконец-то стали крепостью, а не долговой ямой.
Вечером, когда ремонтная пыль окончательно осела, я долго стояла в ванной под струями горячей воды. Наш старый смеситель больше не рычал, трубы не гудели. Было просто хорошо.
— Мама спрашивает, приедем ли мы к ней в воскресенье в пансионат, — крикнул Роман из комнаты. — У них там танцы.
— Конечно, приедем, — ответила я, вытираясь полотенцем. — Заодно спросим, как там её полковник.
Жизнь удивительная штука. Иногда, чтобы спасти семью, нужно просто один раз сказать твердое «нет» и перестать быть удобным для всех подряд. И тогда, откуда ни возьмись, находятся и деньги, и возможности, и даже полковники с цветами для обиженных свекровей.
А как вы считаете: должна ли жена терпеть бытовую неустроенность ради комфорта свекрови, или интересы молодой семьи всегда должны быть в приоритете?