— Мам, ну послушай, этот оттенок радужки я подбирала три дня, не сбивай, пожалуйста, руку, — тихо, почти шёпотом произнесла Нина, не отрывая взгляда от крошечной сферы на подставке.
Кисточка в её руке замерла. Она выдохнула, стараясь унять внутреннюю дрожь. На столе перед ней лежали инструменты для создания глазных протезов: полимеры, краски, тончайшие лаки.
Галина Петровна, стоя у окна, демонстративно громко перебирала стопку выглаженного белья. Она резко встряхнула пододеяльник, создавая хлопок, похожий на выстрел пневматики.
— Три дня она подбирает, — фыркнула мать, не глядя на дочь. — А то, что у Павлика каша второй день одна и та же, это ничего? Сергей твой опять в кузнице своей пропадёт до ночи, а ты тут кисточками машешь. Я для чего квартиру продала? Чтобы на внука смотреть через твои спину и затылок?
— Мы же обсуждали. Это заказ для девочки, которая потеряла глаз, мне нужно сдать его завтра, — Нина отложила кисточку, понимая, что работа окончена — вдохновение ушло. — Сергей вернётся к семи. И про кашу... Павлик любит гречку. Мама, мы благодарны тебе, правда. Но давай сегодня без резкости.
— Благодарны они, — Галина Петровна поджала губы, складывая полотенце в четвёртый раз, хотя оно и так было идеальным. — Тамара мне вчера сказала: «Галя, ты святая женщина, к молодым переехала, помогаешь, а они и спасибо не скажут». И ведь права Тамара. Я вот думаю, может, мне шкаф в вашей прихожей переставить? Он свет загораживает.
— Не надо шкаф, мам. Пожалуйста. Оставь всё как есть. Мы завтра уедем на два дня, отдохнёшь от нас, телевизор посмотришь в тишине.
— Конечно, уедут они. Бросят мать, как вещь ненужную. Ладно, езжайте. Я тут сама разберусь, где пыль вытереть, а где совесть поискать.
Нина закрыла глаза, считая до десяти. Внутри всё ещё теплилась надежда, что мама просто устала, что это возрастное, что нужно лишь немного больше тепла.
— Мамочка, — Нина встала и подошла к ней, пытаясь обнять жёсткие, напряжённые плечи. — Мы тебя любим. Просто нам нужно побыть вдвоем. Ключи запасные у тебя есть, Павлик у второй бабушки, всё будет хорошо.
Галина Петровна не отстранилась, но и не обмякла. Она стояла как монумент собственной правоте.
— Иди уж, работай, художница, — сухо бросила она. — Сама всё доделаю.
— Ты уверен, что мы правильно поступаем? — спросила Нина, глядя на мелькающие за окном машины деревья.
Сергей вёл автомобиль уверенно, его широкие ладони, привыкшие к молоту и раскалённому металлу, крепко держали руль. Он сегодня был необычайно молчалив.
— Нина, — начал он, глядя строго на дорогу. — Я терпел три месяца. Но когда она вчера начала указывать мне, как правильно ковать решётку для камина, и заявила, что "металл шума не любит", я едва сдержался. Это наш дом. А ощущение, будто мы в гостях у надзирательницы.
— Она продала всё ради нас, — привычно отозвалась Нина, но голос её звучал уже без прежней уверенности. — Ей одиноко. Тамара, соседка эта ещё... Странная она, тебе не показалось?
— Тамара — отдельный разговор. Скользкая тётка. Глаза хитрые, бегает всё, высматривает. Вчера видел их у подъезда. Они замолчали, как только я подошёл. Знаешь, Нин, я не хотел говорить... У меня пропало зубило. Старинное, дедово. Мелочь, а неприятно.
— Ты думаешь... Нет, мама не могла. Зачем ей инструмент?
— Маме, может, и незачем. А вот на что они с Тамарой шушукаются — вопрос. Слушай, я забыл эскизы в папке на комоде. Клиент утром звонил, просил правки, а я голову дома оставил вместе с бумагами.
— Серёж, ну мы уже пятьдесят километров отъехали!
— Надо вернуться. Без этих чертежей я заказ запорю, там сложная геометрия. Давай развернёмся? Заодно и проверим, как там "тишина и покой".
Нина вздохнула. Разочарование от сорванной поездки смешивалось с липким страхом.
— Хорошо. Поехали обратно.
Дверь открылась бесшумно — Сергей недавно смазал петли особым составом, который использовал для своих механизмов. В прихожей стояли чужие сапоги — грубые, стоптанные, явно не материнские. И запах. Пахло чем-то затхлым, дешёвой пудрой и валерьянкой.
Из гостиной доносились голоса. Они не просто разговаривали — они спорили, жадно и азартно.
— ...да говорю тебе, Тамара, это итальянский гарнитур, они за него кучу денег отдали! — голос Галины Петровны звенел от возбуждения. — Если продать диван и вот тот комод, нам хватит с лихвой. А скажем, что грузчики перепутали или украли, когда ремонт затеем.
— Галя, ты уверена? — голос Тамары был скрипучим. — Дочь вернётся, крик поднимет.
— Да какой крик! Она мямля. Я на неё цыкну, она и заткнётся. Скажу, что старьё это, пылесборники, для ребёнка вредно. У меня опыт есть. Квартиру свою я как продала? Риелтор тоже носом крутил, а я его быстро построила. Деньги у меня кончаются, Томка. Те, что с продажи квартиры были, я ж в "Пирамиду" вложила, думала, удвою к их переезду. Всё сгорело. А жить-то мне надо! Я здесь хозяйка. Нина без меня ноль.
Нина замерла. Оказывается, переезд был не жертвой ради дочери. Это было бегство от банкротства. И теперь мать планировала распродавать вещи Нины и Сергея, чтобы перекрыть свои долги.
Сергей шагнул вперёд, но Нина схватила его за локоть. Её лицо изменилось. Исчезла мягкость, исчез испуг. Осталась только злость. Она отстранила мужа и первой вошла в комнату.
Галина Петровна и Тамара стояли посреди гостиной. В руках у матери была шкатулка с документами на квартиру, а Тамара щупала обивку дорогого кресла, прикидывая его стоимость.
— Оцениваете наследство при живых хозяевах? — голос Нины был тихим, но от него повеяло могильным холодом.
Женщины подпрыгнули. Тамара отдёрнула руку от кресла, словно обожглась. Галина Петровна выронила шкатулку, и бумаги разлетелись по полу.
*
— Ниночка... вы же уехали... — начала мать, пытаясь натянуть на лицо привычную маску обиженной добродетели, но глаза её бегали, выдавая панику.
— МОЛЧАТЬ! — рявкнула Нина.
Галина Петровна осеклась, открыв рот. Она никогда, никогда не слышала такого голоса от своей дочери.
— Ты продала всё не ради нас, — Нина наступала на мать, шаг за шагом загоняя её к окну. — Ты проиграла деньги. Ты врала мне каждый день. Ты пришла в мой дом, чтобы жрать нас поедом и воровать наши вещи?
— Как ты смеешь так с матерью разговаривать! — взвизгнула Галина Петровна, пытаясь вернуть контроль. — Я жизнь на тебя положила! Я имею право! Это общая семья, значит, и бюджет общий! Мне нужно долг отдать, иначе меня...
— Иначе тебя что? — вмешался Сергей, его фигура заслонила свет из коридора. Он не кричал, но его спокойствие было страшнее крика. — Вы решили продать мою мебель? Мебель, которую я сам делал?
— Я мать! Я главная! — тёща сорвалась на истерику. — Тамара, скажи им! Они обязаны меня содержать!
Нина подошла вплотную. Она не ударила, нет. Она резко вырвала из рук матери ключи от квартиры, которые та сжимала в кулаке. Металл звякнул, ударившись о паркет.
— Тамара, — произнесла Нина, не оборачиваясь к соседке. — У тебя есть ровно одна минута, чтобы исчезнуть. И если я еще раз увижу у своей квартиры, я напишу заявление о попытке кражи со взломом. Свидетель у меня есть.
Тамара, не издав ни звука, бочком, прижимая к груди свою сумку, выскользнула из комнаты. Хлопнула входная дверь.
— А ты меня не выгонишь, — прошипела Галина Петровна. — У меня прописка...
— У тебя нет прописки, — отрезала дочь. — Ты прописана у тёти Вали в деревне, мы сделали временную регистрацию, помнишь? Срок истёк уже давно.
— Ты... дрянь! — взвыла мать и замахнулась.
Нина перехватила её руку в воздухе. Пальцы мастера, привыкшие удерживать мельчайшие детали, сжались железным капканом. Она резко опустила руку матери вниз.
— ВОН.
Прошло полчаса. Сергей молча выносил чемоданы на лестничную площадку. Галина Петровна сидела на пуфике в коридоре, отказываясь одеваться. Она уже не кричала, она давила на жалость, всхлипывая и хватаясь за сердце, которое "вот-вот остановится".
— Не работает, мам, — сказала Нина, подавая ей пальто. — Я звонила тёте Вале. Она ждёт тебя. Билет на автобус я купила онлайн, он отходит через час. Такси у подъезда.
— Доченька, куда же я поеду? Там туалет на улице... Там холодно... — завыла мать.
— Там нет чужой мебели, которую можно продать, — жестко ответил Сергей.
Нина взяла мать под локоть, подняла с пуфика и вытолкнула в открытую дверь. Галина Петровна упиралась, цеплялась ногами за порог, её лицо исказилось в гримасе ненависти.
— Будьте вы прокляты со своими деньгами! Чтоб вы подавились! — заорала она на весь подъезд, забыв про "больное сердце".
— И тебе не хворать, — Сергей выставил последний пакет с вязанием за порог.
Нина смотрела на мать. В этот момент она видела не родного человека, а чужую, злобную старуху, для которой дочь была лишь кошельком. Что-то окончательно перегорело, и стало невероятно легко.
— Прощай, — сказала Нина.
Она захлопнула дверь перед носом матери. Щелкнул один замок.
Они стояли в коридоре, слушая, как за дверью Галина Петровна колотит кулаками в металл и сыплет проклятиями. Потом шум стих. Послышался звук лифта.
— Ты как?
— Знаешь, — Нина посмотрела на мужа сухими, ясными глазами. — Я впервые за полгода чувствую, что могу дышать. Поехали на дачу? Чертежи ты так и не взял.
Сергей рассмеялся, впервые за долгое время искренне и громко.
— Поехали. Только замки завтра всё равно сменим.
А внизу, у подъезда, Тамара вырывала свою сумку из рук Галины Петровны.
— Верни три тысячи за консультацию, аферистка старая! — верещала бывшая медсестра. — Ты обещала, что они на месяц уедут!
Галина Петровна, оставшаяся одна на ветру, с чемоданом и без дочери, смотрела на окна четвертого этажа, где уже погас свет. Такси пикнуло, ожидая пассажира, а счётчик за ожидание уже начал тикать, отсчитывая минуты её новой, совсем не комфортной жизни.
Автор: Ева Росс ©