В субботу утром я достала из кладовки рассадные ящики, а Игорь сказал, что на дачу в этом году поедет Люда с детьми. Не на майские, не на пару недель — на всё лето. Я поставила ящики на пол и переспросила, потому что решила, что ослышалась.
— Люда попросила. У неё Максим болеет, ему нужен воздух. Я не мог отказать, она сестра.
Я стояла в коридоре с пакетом грунта в руках и пыталась понять, когда это решилось. Оказалось — две недели назад. Они созванивались, обсуждали, Люда уже начала собирать вещи. А мне не сказали, потому что «ну а что тут обсуждать, всё логично».
Мне сорок девять. Двадцать три года замужем. Дача — его, по документам. Участок достался от свекрови в две тысячи четвёртом. Дом тогда был — бревенчатая коробка с провалившимся крыльцом. Туалет на улице, воды нет, электричество через раз.
Первый год мы приехали в мае, я три дня мыла полы с хлоркой. Игорь чинил крышу, а я выносила мусор, протирала стены, скребла плиту, чёрную от жира ещё со времён свекрови. Денег на рабочих не было, делали сами. Вернее, делала в основном я, потому что Игорь работал вахтой и приезжал через две недели на третью.
Ездила на дачу одна. Каждую субботу — электричка от Казанского, потом автобус, потом пешком. Рюкзак, две сумки. Краска, шпатлёвка, мешок цемента — когда в руках, когда на тележке. Один раз тащила насос для воды — двенадцать кило в коробке. Довезла, подключила по инструкции из интернета, потому что Игорь был на вахте, а вода нужна была к понедельнику: помидоры без полива не дожили бы.
Красила стены внутри и снаружи. Белила потолок дважды — первый раз неудачно, пришлось перекрывать. Утепляла веранду: купила утеплитель, пароизоляцию, степлер, вагонку. Обшивала сама — криво, но держится до сих пор. Игорь потом посмотрел и сказал, что надо бы переделать. Не переделал.
Плитку на кухне клала сама. Клей, крестики, затирка. Фартук — белая десять на десять. До сих пор помню, как болела спина. Это был ноябрь, я ездила специально закрыть сезон и доделать кухню.
Теплица — моя. Выбирала, заказывала, платила. Двадцать семь тысяч в восемнадцатом году. Грядки внутри делала сама — земля, перегной, бортики из досок. Каждую весну перекапывала, сажала рассаду, которую растила с февраля на подоконнике.
Мебель в доме — почти вся моя. Складной стол на веранду. Матрасы на обе кровати — заказывала, оплачивала, везла на такси до вокзала. Занавески, посуда — привозила из города по частям.
Газонокосилку купил Игорь. И мангал. Всё остальное — от тряпки до смесителя — я.
У меня есть папка. Серая, картонная, на завязках. Чеки, распечатки переводов, скриншоты заказов. Не потому что готовилась к чему-то. Просто привычка — я бухгалтер, храню всё.
Когда Игорь сказал про Люду, я не кричала. Поставила пакет с грунтом, убрала ящики обратно в кладовку и пошла на кухню. Включила чайник. Постояла.
— А мы тогда что? — спросила я.
— Ну мы можем приезжать. На выходные. Люда не против.
Мне разрешили приезжать на дачу, которую я своими руками приводила в порядок двадцать лет.
Я спросила, знает ли Люда, сколько я вложила. Игорь посмотрел так, будто я сказала что-то неприличное.
— Ты же всё это делала для семьи. Семья никуда не делась.
После этой фразы у меня внутри что-то тихо щёлкнуло. Не обида, не злость. Просто стало понятно.
Я делала для семьи. А семья — это, оказывается, не я и он. Семья — это он и его кровная родня. Я — приложение. Руки и кошелёк.
Вечером достала серую папку. Села за стол и начала считать. Не для суда — для себя. Мне нужно было увидеть цифру.
Теплица — двадцать семь тысяч. Насос — девять с половиной. Утеплитель, вагонка, крепёж — около пятнадцати. Плитка, клей, затирка — четыре триста. Краска за разные годы — тысяч двенадцать. Матрасы — одиннадцать. Посуда, занавески, полотенца, инструменты, вёдра, шланги, семена, грунт — тысяч сорок-пятьдесят за все годы.
Грубо — около ста восьмидесяти тысяч из моего кармана. Без учёта моего времени, моей спины и того, что я двадцать лет тратила отпуск не на море, а на покраску забора.
В воскресенье позвонила Люда. Игорь был в душе, трубку сняла я.
— Надя, привет. Там на даче стиральная машинка есть? Мы на всё лето, мне стирать где-то надо.
— Нет. Я стирала руками в тазу.
— Ну, может, вы привезёте? У вас же машина.
— Это к Игорю, — сказала я. — Это его дача.
Люда помолчала.
— Я просто думала, ты же там всё знаешь, ты хозяйственная.
Хозяйственная. Вот что осталось от двадцати лет. Не «это твоя дача тоже». Не «спасибо». Хозяйственная. Комплимент домработнице.
Пошла в коридор. Открыла кладовку. Мои ящики — перцы, помидоры, баклажаны. С февраля досвечивала лампой, пикировала, подкармливала. Крепкие, на подходе к высадке.
Закрыла кладовку и решила: рассада поедет к маме. У неё огород в Тульской области, шесть соток. Места хватит.
Во вторник за ужином Игорь спросил, поеду ли я в субботу открывать сезон.
— Нет.
— Почему?
— Потому что это не моя дача и не моё решение.
Игорь поставил вилку.
— Надя, хватит. Ты обиделась, я понимаю. Но Людке реально нужно. Максиму десять лет, астма. Полинке шесть. Им нужен воздух. Ты что, ребёнку откажешь?
— Я не ребёнку отказываю. Я говорю, что не буду открывать сезон на даче, на которую меня пускают как гостью.
— Никто тебя гостьей не считает.
— Тогда почему решение приняли без меня?
Он не ответил. Пожал плечами. Дом его, земля его, сестра попросила. Логика простая. А что я двадцать лет вкладывала — ну, это же по-семейному, это не считается.
— Я посчитала, сколько вложила денег, — сказала я.
— И сколько?
— Около ста восьмидесяти тысяч. Только то, на что есть чеки.
Он хмыкнул.
— За двадцать лет сто восемьдесят — это не так много.
Стало тихо внутри. Не больно, не обидно. Тихо. Как будто кто-то выключил звук.
Сто восемьдесят тысяч — не так много. А двадцать лет по выходным — это что? А спина, которая болит с сорока трёх? А отпуска со шпателем?
Я встала, убрала тарелку в раковину.
— Хорошо.
— Хорошо — что?
— Хорошо — значит, я всё поняла.
В четверг после работы переложила все чеки в папку побольше. Разложила по годам. Два часа сидела, сортировала. Не для суда — для ясности. Отдельно крупное: теплица, насос, веранда, плитка, матрасы. Отдельно — мелочь: краска, инструменты, шланги, фитинги, семена, удобрения. Отдельно — переводы: сантехнику, соседу за помощь с забором, мальчишкам из деревни за яму под компост.
Итого — сто семьдесят четыре тысячи триста с чеками. Ещё тысяч двадцать-тридцать без. Округлим до двухсот.
Двести тысяч и двадцать лет выходных.
В пятницу вечером Игорь сказал, что поедет на дачу один.
— Езжай.
— Рассаду хотя бы дай, я посажу.
— Рассада уедет к маме.
— Какая к маме? Ты всегда сажала на даче.
— Я сажала, потому что считала её нашей. Ты объяснил, что она твоя. Значит, рассаду повезу туда, где меня не считают обслугой.
Игорь разозлился. Он не кричит — втягивает воздух, дёргает плечом и начинает говорить так, будто объясняет очевидное дурному ребёнку.
— Надя, ты ведёшь себя как подросток. Я не отбираю у тебя дачу. Просто пустил сестру на лето.
— Тогда содержи её сам. Краску покупай сам. Плитку клей сам. Теплицу обслуживай сам. Рассаду выращивай сам. Насос чини сам.
Он ушёл в комнату. Я осталась на кухне. Было спокойно. Непривычно. Как будто двадцать лет тащила тяжёлую сумку и наконец поставила на пол.
В субботу Игорь уехал. Я отвезла рассаду маме. Весь день были на огороде: я копала, она подсказывала. Высадила перцы вдоль забора, где теплее. Мама налила чаю, мы сидели на скамейке, которую она сколотила из поддонов.
Мама не спрашивала. Поняла по тому, что рассада приехала к ней, а не на Игореву дачу. Только сказала:
— Помидоры хорошие. Крепкие.
— С февраля возилась.
— Видно.
Потом добавила:
— Перчатки новые себе купи. Эти разваливаются.
Я посмотрела на руки. Старые перчатки, хлопчатобумажные с резиновыми точками. В них красила дачу Игоря. В них клеила плитку. В них подключала насос. Четвёртая пара, расползается на правом большом пальце.
— Куплю.
В воскресенье вечером Игорь вернулся. Сказал, что крыша в порядке, но веранду надо подкрасить.
— Купишь краску? — привычно.
— Нет.
— Почему?
— Твоя дача. Покупай сам.
Потом сказал, что Люда спрашивала, можно ли перевезти детскую кроватку. И есть ли нормальное постельное бельё.
— Бельё, которое там лежит, — моё, — сказала я. — Я его заберу.
— Заберёшь бельё?
— И бельё, и полотенца, и посуду, и занавески. Всё за свои деньги. Чеки есть.
— Ты хочешь дачу голой оставить?
— Я хочу забрать своё. Купи Люде новое. Или пусть привезёт своё. Это же ваша семейная дача.
Остаток вечера мы не разговаривали.
В понедельник позвонила Люда. Мне, не Игорю.
— Надя, я слышала, ты обижаешься. Я не хотела задеть. Максиму правда нужен воздух.
— Я не обижаюсь. Просто больше не участвую. Игорь тебе дачу отдал — пользуйтесь. Но краска, теплица, грядки, занавески и вода из насоса, который я покупала, — это моё. Двадцать лет денег и времени, и никто даже не спросил.
— Ну ты же понимаешь, дача Игоря, он имел право.
— Имел. И я имею право больше туда не вкладываться.
Она положила трубку. Вежливо, без хлопка.
Вечером села за стол. Достала папку, пролистала. Всё по годам. Чеки, переводы, скриншоты. Двадцать лет бумажек, которые хранила по привычке, а они оказались единственным доказательством того, что мой труд существовал.
Закрыла папку, завязала тесёмки. Положила сверху ключ от дачи — плоский, латунный, на брелоке с пластиковой биркой, на которой когда-то написала маркером «дача». Маркер стёрся, осталась буква «д» и хвостик от «а».
Потом открыла ящик стола, достала садовые перчатки — те самые, с дыркой на большом пальце — и убрала в сумку.