- Нина Петровна, вы снова испекли пирог? - Карина поставила сумку на стул с такой аккуратностью, будто выверяла каждое движение. - Мы же говорили, что просто приедем пообедать.
- Так это и есть обед, - ответила свекровь, не оборачиваясь. Она стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюльке, и спина у неё была прямая, как у школьницы на линейке. - Садитесь, сейчас подам.
- Андрей, - Карина чуть повысила голос, обращаясь к мужу, который уже снимал куртку в прихожей, - я говорила тебе или нет? Говорила же, что мама опять приготовит на пятерых.
- Карин. - Андрей появился в дверях кухни. Ему было тридцать семь, он был высокий, чуть сутуловатый, с тёмными кругами под глазами, которые появились лет пять назад и уже, кажется, стали частью лица. - Пирог - это просто пирог.
- Вишнёвый, - уточнила Нина Петровна и повернулась наконец. Ей было семьдесят два, и она выглядела именно на семьдесят два, хотя в молодости, судя по фотографиям на комоде, была настоящей красавицей. Теперь лицо у неё было в мелких морщинах, волосы совсем белые, но глаза, карие с золотинкой, смотрели живо. - Ты же любила вишнёвый, Карина. Или я перепутала?
Карина открыла рот и закрыла. Да, она любила вишнёвый. Когда-то, в первые годы после свадьбы, она действительно говорила Нине Петровне, что вишнёвый пирог - её любимый. Но с тех пор столько всего произошло, и эта деталь теперь ощущалась не как забота, а как что-то, чем тебя тихо удерживают на месте.
- Дело не в пироге, - сказала она. - Дело в том, что вы каждый раз устраиваете целое представление. Скатерть постелили, - она кивнула на белоснежную скатерть, которая лежала на столе ровно и торжественно, - посуду достали выходную. Мы просто в гости приехали, мама. Просто в гости.
- Для меня сын - всегда праздник, - повторила Нина Петровна, и в её голосе не было ни упрёка, ни обиды. Только ровная, чуть торжественная интонация, которая Карину почему-то злила больше всего. Злила именно потому, что к ней невозможно было придраться.
Андрей прошёл к матери, обнял её за плечи, чмокнул в висок.
- Всё хорошо, ма? Как сердце?
- Да что ему сделается, - отмахнулась Нина Петровна, но как-то слишком быстро. - Таблетки пью, к доктору хожу. Живу.
- Она снова жалуется на сердце? - Карина поставила на стол бутылку с водой, которую принесла с собой. - Нина Петровна, в прошлый раз у вас было давление. До этого спина. Перед этим голова. Я не врач, но мне кажется, если бы всё это было по-настоящему серьёзно, то...
- Карина. - Андрей произнёс её имя коротко, почти без интонации.
- Я просто говорю то, что думаю. - Она опустилась на стул. - Мы каждый раз приезжаем потому что «плохо», и каждый раз оказывается, что всё в порядке. Я рада, что в порядке. Правда. Но, может, хватит нас пугать?
Нина Петровна медленно обернулась. Она смотрела на невестку без злости. Что-то другое было у неё в глазах, что-то, что Карина не захотела разглядывать.
- Я вас не пугаю, Карина. Я говорю, как есть. Сердце - это не насморк, оно не болит по расписанию.
- Конечно, - сказала Карина тихо, и в этом «конечно» было столько всего, что разговор на секунду завис в воздухе.
Андрей прошёл к окну, будто там что-то интересное происходило на улице. Там ничего не происходило. Обычный двор, несколько машин, голые октябрьские деревья. Он смотрел на них с таким вниманием, как будто пересчитывал ветки.
Нина Петровна накрыла на стол. Борщ, картофельное пюре, котлеты, квашеная капуста в отдельной плошке. И пирог, конечно. Вишнёвый, с поджаристой корочкой, от которого по кухне шёл тёплый, чуть кисловатый запах. Карина помнила, как в первый год замужества она ела этот пирог с таким удовольствием, что Нина Петровна смотрела на неё почти с нежностью. Тогда всё было иначе. Или им обеим казалось, что иначе.
Сели обедать. Первые несколько минут было тихо, только ложки позвякивали.
- Ты похудела, - сказала наконец Нина Петровна, обращаясь к Карине. - Тебе идёт этот тренч, кстати. Новый?
- Старый, - ответила Карина. Тренч был новый, бежевый, называлась коллекция «Лунный свет», она купила его месяц назад и ни разу нигде не надевала, а сегодня надела просто потому, что хотелось хоть чего-то приятного. Говорить об этом свекрови не хотелось.
- Хорошая вещь, - кивнула Нина Петровна. - Качественный материал.
- Спасибо.
Снова тишина.
- Ма, ты к кардиологу-то ходила? - спросил Андрей. - Я же просил записаться к Светланову.
- Ходила. Он послушал, сказал - держитесь, Нина Петровна. - Она усмехнулась уголком губ. - Я держусь.
- И что он рекомендовал?
- То же, что всегда. Меньше волноваться, больше гулять, таблетки не пропускать. Я не пропускаю.
- Она не пропускает, - повторила Карина, как будто это было важное наблюдение. - Это хорошо.
В её голосе не было злости. Была усталость. Карина сама не всегда понимала, откуда она берётся, эта усталость, почему каждый приезд сюда, в эту квартиру с геранью на подоконнике и фотографиями на комоде, оставляет у неё в груди что-то похожее на тяжесть. Квартира была вполне обычная, чистая, даже уютная. Нина Петровна была вполне обычная женщина. Но здесь Карина всегда чувствовала себя лишней. Гостьей, которую терпят.
- Вы брюки новые купили? - спросила она вдруг, сама не зная зачем. Просто надо было что-то сказать.
Нина Петровна посмотрела на свои тёмно-синие брюки, немного удивлённо.
- Да. В прошлом месяце. Марка называется «Королева», ты, наверное, не знаешь такую, это не модный магазин, обычный, для пожилых. Но сидят хорошо.
- Хорошо сидят, - согласилась Карина.
Андрей наложил себе ещё котлеты и сделал вид, что очень занят едой.
Вот так они и обедали. Три человека за белоснежной скатертью, с вишнёвым пирогом посередине, каждый в своей тишине.
Потом Нина Петровна встала, чтобы принести чай, и Карина, глядя ей в спину, вдруг почувствовала, как что-то внутри начинает закипать. Медленно, как вода на плите, которая долго стоит на маленьком огне. Не сразу, не резко. Но закипает.
Она сама не могла объяснить, что именно сдвинулось в тот момент. Может быть, пирог. Может быть, скатерть. Может быть, то, как Андрей час назад разговаривал с матерью по телефону и голос у него был мягкий, тёплый, а потом он повесил трубку и сказал: «Мама что-то неважно себя чувствует, надо заехать», и Карина посмотрела на него и подумала, что вот так всегда. Всегда маме неважно. Всегда надо заехать. Всегда есть пирог и скатерть и котлеты, и она, Карина, сидит за этим столом и улыбается, и улыбается, и улыбается, и никто не спрашивает, как она себя чувствует.
Никто не спрашивал уже три года.
Три года назад им сказали, что с детьми у них, скорее всего, не получится. Не сказали «никогда» - врачи такого слова стараются избегать, - но сказали достаточно. Карина тогда вышла из кабинета, дошла до машины, села, закрыла дверь и просидела так двадцать минут, глядя в никуда. Потом взяла себя в руки и поехала домой. Андрей был на работе. Вечером она ему рассказала. Он обнял её, сказал, что всё будет хорошо, что они что-нибудь придумают. Они ничего не придумали. Или придумывали, но как-то так, вполсилы, потому что слишком больно было говорить об этом вслух.
Нина Петровна, конечно, знала. Андрей рассказал ей сам. Карина его об этом не просила, но и не запрещала. Свекровь позвонила, сказала что-то сочувственное, предложила помочь - чем, непонятно. Карина поблагодарила и закрыла тему.
С тех пор тема не открывалась.
И вот Карина сидела за белоснежной скатертью, смотрела на вишнёвый пирог, слышала, как Нина Петровна в соседней комнате рассказывала Андрею про соседку Тамару, которая вот уже год как перебралась к дочери, и слышала, как Андрей отвечал: «Да ты что», «Надо же», «Бедная женщина», и в голосе у него было живое участие.
Живое участие.
Когда Нина Петровна вернулась с чайником, Карина уже была другой. Не внешне, внешне она выглядела так же, спокойно и аккуратно, в бежевом тренче «Лунный свет» и тёмных брюках. Но внутри что-то закончилось.
- Нина Петровна, - сказала она, - а зачем вы это всё делаете?
Свекровь поставила чайник, посмотрела вопросительно.
- В каком смысле?
- В прямом. Пирог, скатерть, котлеты, борщ. Звонки про здоровье, жалобы. Зачем?
- Карина, - тихо сказал Андрей.
- Нет, я серьёзно. - Голос у Карины был ровный, почти спокойный, и это было хуже, чем если бы она кричала. - Я хочу понять. Каждый раз одно и то же. Мама плохо себя чувствует. Мама звонит. Мы едем. Мама накрыла стол. Мама испекла пирог. Мама рассказывает Андрею про соседей. Андрей сидит и слушает два часа, как будто больше ему заняться нечем. А потом мы едем домой, и до следующего раза. Я правильно понимаю схему?
В кухне стало очень тихо. Даже чайник перестал побулькивать.
- Ты считаешь мои визиты к матери проблемой? - спросил Андрей.
- Я считаю, что твоя мать прекрасно умеет управлять твоим расписанием, - ответила Карина. - И что у неё удивительным образом всегда что-то болит именно тогда, когда нам нужно время для себя. Или когда у меня какое-то важное событие. Или когда мы планировали куда-то поехать.
- Это неправда, - сказала Нина Петровна. Голос у неё был тихий.
- Правда. Может, не намеренно, я не говорю, что вы специально. Но это происходит. И я устала делать вид, что не замечаю.
- Карина, хватит. - Андрей встал.
- Нет, подожди. - Она тоже встала. - Я хочу сказать. Мне давно нужно это сказать, и я всё время молчу, потому что ты смотришь на меня вот так, - она показала взглядом на то выражение лица, которое у него появилось, - и я замолкаю. Но сегодня не замолчу. Нина Петровна, вы здоровая женщина. У вас, конечно, есть давление и всё остальное, в семьдесят два это нормально. Но вы ходите, готовите, печёте пироги, ездите на рынок. Вы не больны так, как представляете. И каждый раз, когда вы говорите Андрею, что вам плохо, вы делаете это потому, что знаете - он приедет. Это не забота о здоровье. Это спектакль. И я больше в нём участвовать не хочу.
Она взяла со стула свою сумку. Открыла её и закрыла, просто чтобы занять руки.
- Андрей, я жду в машине.
И вышла.
Андрей остался стоять. Потом посмотрел на мать. Нина Петровна сидела за столом и смотрела на пирог. Руки у неё лежали на скатерти, и пальцы были чуть согнуты, как будто она хотела что-то взять, но передумала.
- Мама, - сказал он.
- Иди, - ответила она, не поднимая головы. - Жена ждёт.
- Она не то имела в виду.
- Она именно то имела в виду, - сказала Нина Петровна спокойно. - Иди, Андрюша. Не надо её нервировать.
Он постоял ещё секунду. Потом тоже взял куртку и вышел.
Дверь закрылась.
В квартире стало тихо. Не обычная послеобеденная тишина, когда гости разошлись и можно собрать посуду и поставить чай себе. Другая тишина. Такая, которая ложится на плечи.
Нина Петровна долго сидела за столом. За окном начинало темнеть - октябрь, смеркается рано. На белоснежной скатерти стояли тарелки с остатками еды, три чашки, из которых так и не попили чай, вишнёвый пирог, почти нетронутый, только один кусок был срезан, Андрюша взял, пока накрывали.
Она встала. Начала убирать со стола. Делала это медленно, без спешки, каждую тарелку несла к раковине отдельно, будто выигрывала этим какое-то время. Потом вымыла посуду. Потом протёрла плиту. Потом сняла скатерть, сложила её аккуратно, положила на полку в шкаф.
Без скатерти стол выглядел по-другому. Просто стол, деревянный, с небольшой царапиной у края, которую Нина Петровна каждый раз закрывала скатертью уже лет пятнадцать, ещё с тех пор, как Коля был жив. Сейчас эта царапина была видна, и она смотрела на неё дольше, чем нужно.
Потом пошла в комнату, опустилась на диван и просто сидела.
Это было обидно. Нет, не так. Обида - это что-то острое, колючее, она приходит и уходит. А то, что сейчас было у неё внутри, было другим. Тяжёлым и ровным, как осенний туман. Она не злилась на Карину. Вернее, злилась, конечно, есть у нас такое, не святые мы, но злость была не главным.
Главным было другое.
Она вспомнила, как лет сорок назад её собственная свекровь, Авдотья Семёновна, говорила примерно то же самое. Другими словами, по-другому, но суть та же. Что она, молодая Нина, лезет куда не надо. Что сын у неё не её, теперь мужнин. Нина тогда не понимала её. Думала: странная старая женщина, зачем держаться за взрослого сына, у него своя жизнь. Теперь понимала. Теперь - понимала очень хорошо.
Только от этого понимания не легче.
Понимаешь, а всё равно больно.
Она прожила в этой квартире тридцать восемь лет. Сначала с мужем, потом одна. Коля умер десять лет назад, быстро, от сердца, не успел даже как следует поболеть. Она три года после этого почти не выходила, потом взяла себя в руки, потому что что же делать, надо жить. Сад на даче, подруги - их с каждым годом становилось меньше, кто переехал к детям, кто заболел всерьёз, - телевизор, книги, герань на подоконнике. И Андрюша. Раз в месяц, иногда чаще. Это было немного, но это было её.
Карина считает, что она симулирует. Что звонит нарочно, чтобы вытащить сына. Нина Петровна тяжело выдохнула. Отчасти Карина права. Не в том, что она симулирует, сердце болит по-настоящему, это не выдумки, кардиолог не зря выписывает рецепты. Но в том, что она звонит Андрею немного чаще, чем нужно. Что иногда слабость бывает, в общем, терпимая, а она всё равно звонит. Потому что иначе он приедет только раз в месяц. А раз в месяц - это мало.
Мало для чего?
Она не смогла бы ответить на этот вопрос вслух. Про себя ответила: мало для того, чтобы не бояться.
Она боялась. Она боялась этой тишины, которая сейчас лежала в квартире. Боялась, что однажды станет настолько плохо, и никого не будет рядом. Боялась, что сляжет, и некому будет принести воды. Боялась просыпаться в три ночи и лежать в темноте, слушая, как часы на стене отсчитывают что-то такое, о чём думать не хочется.
Это был не театр. Это был страх. Самый обычный, человеческий страх одинокого пожилого человека.
Но она никогда этого не говорила вслух. Не умела. Всю жизнь держалась прямо, как школьница на линейке, и не собиралась начинать жаловаться теперь.
Телефон лежал рядом. Андрей не позвонил. Карина, конечно, не позвонила. Нина Петровна взяла телефон, положила на колени. Потом убрала в сторону.
За окном совсем стемнело.
Вишнёвый пирог остался на кухне, накрытый полотенцем.
Она встала, отрезала себе кусок, поставила чайник. Сидела одна за голым столом, с царапиной, которую больше некому было прятать под скатертью, и пила чай. Пирог был хорошо получился. Тесто мягкое, вишня в меру кислая. Жаль, что некому было это оценить.
Прошла неделя.
Андрей позвонил на третий день, коротко. Спросил, как она. Она ответила, что нормально. Он сказал, что они с Кариной поговорили, и что Карина, конечно, была неправа в том, как это сказала, но... Нина Петровна его остановила. Сказала: всё хорошо, Андрюша, не надо. Он помолчал и сказал: мама, ты же понимаешь, что я люблю тебя. Она сказала: понимаю. На этом разговор закончился.
Карина не позвонила.
Нина Петровна её за это не осуждала. Что осуждать. Молодая женщина, нервная, несчастная по-своему, хотя этого не показывает. Нина Петровна знала про диагноз. Андрей рассказал ей почти сразу, когда только узнали сами. Она тогда очень расстроилась - по-настоящему, не для виду. Потому что внуков ждала, конечно, ждала, и не только для себя, а для них обоих. Ей казалось, что ребёнок мог бы их сблизить. Сейчас думала: может, и нет. Может, только хуже сделал бы.
Карина держалась. Это было видно, как она держится. Слишком прямая спина, слишком ровный голос, слишком аккуратная. Горе, которое человек заталкивает в себя, рано или поздно выходит боком. Нина Петровна это знала по себе.
Но думать об этом было проще, когда Карины не было рядом. Когда она была рядом, была только усталость и раздражение.
На шестой день Нина Петровна с утра почувствовала что-то не то.
Не болело. Просто было тяжело в груди, как будто там что-то лежало, мешало. Она встала, умылась, выпила таблетку, немного полежала. Легче не стало. Она выпила ещё таблетку, которую врач велел на всякий случай держать при себе. Подождала. Тяжесть никуда не делась.
Андрей был в командировке. Он уехал позавчера в Екатеринбург, должен был вернуться через четыре дня. Она знала, что не должна ему звонить с каждой мелочью, тем более сейчас, после той истории с пирогом. Она даже сама себе скомандовала: не звони. Пройдёт.
К обеду немного отпустило. Она поела, немного поспала. Вечером опять стало хуже. Она легла на диван, включила телевизор, смотрела какую-то передачу про садоводство и думала, что завтра позвонит доктору.
Ночью она проснулась от боли.
Это была другая боль, не та, к которой она привыкла. Та была ноющей, фоновой, с ней можно было жить. Эта была иной, тяжёлой, разлившейся по всей груди и в левую руку. Нина Петровна лежала и дышала осторожно, короткими вдохами, и думала: ничего, сейчас пройдёт. Таблетку надо. Встала медленно, добрела до тумбочки, приняла. Вернулась лечь.
Не прошло.
Нарастало.
Она потянулась к телефону, нашарила его в темноте. Пальцы не очень слушались. Она нажала на кнопку, экран осветился, она зажмурилась от яркости. Хотела набрать скорую, но рука дрогнула, и она нажала не ту кнопку.
Звонок ушёл Карине.
Нина Петровна не знала об этом. Она положила телефон, потому что в этот момент боль накатила так, что стало не до звонков, и она думала только о том, чтобы не потерять сознание. Дышать. Просто дышать.
Карина проснулась от звонка в половине третьего ночи.
Номер свекрови на экране. Она уставилась на него несколько секунд, не понимая. Потом приняла вызов.
Тишина. Потом какой-то звук, то ли дыхание, то ли слабый стон.
- Нина Петровна? - сказала Карина.
Ничего.
- Нина Петровна, вы меня слышите?
Снова этот звук. Прерывистый.
Карина уже сидела на кровати. Потом встала. Потом взяла с тумбочки ключи от машины.
Она потом сама не могла объяснить, что именно её подняло. Не логика, не сочувствие - что-то другое, более простое. Телефон среди ночи. Звук дыхания. Человек, который не говорит в ответ.
Она оделась за две минуты. Набросила то, что попалось под руку, свитер, джинсы. Написала Андрею в мессенджер: «Звонила мама, что-то не так, еду к ней», и вышла из квартиры.
На улице был ноябрь, холодный, с мелким дождём. Она доехала до дома свекрови за двадцать минут, хотя обычно это сорок. Позвонила в домофон. Тишина. Позвонила ещё. Набрала код, который Андрей как-то давно говорил на всякий случай, и, на удивление, сразу вспомнила его.
Дверь в квартиру была незаперта.
Карина вошла. Прихожая тёмная, только из комнаты слабый свет ночника. Она прошла туда и увидела Нину Петровну на полу у дивана.
Она лежала на боку, не без сознания - глаза были открыты, - но двигаться не могла. Лицо очень бледное, губы сжаты. Когда Карина вошла, она попыталась что-то сказать.
- Не говорите, - сказала Карина. - Лежите.
Она уже набирала скорую. Объясняла адрес, симптомы. Голос у неё был ровный, деловой, и только руки чуть дрожали, пока она держала телефон.
Потом она опустилась на колени рядом с Ниной Петровной. Нашла под диваном плед, укрыла её. Взяла за руку.
- Они едут, - сказала она. - Скоро будут. Держитесь.
Нина Петровна смотрела на неё. Что-то было у неё в глазах, какое-то удивление, смешанное с болью, и Карина не стала разбираться, что именно. Просто держала её руку и говорила спокойно, ровно, что скорая уже едет, что всё будет хорошо, что незачем волноваться.
Скорая приехала через двенадцать минут.
Потом была больница, приёмный покой, яркий свет, врач, которая очень быстро говорила и так же быстро задавала вопросы. Карина отвечала. Документы, страховой полис, лекарства которые принимает. Она нашла все это в ящике тумбочки, который открыла наугад, и угадала.
Инфаркт. Обширный.
Врач сказала это почти буднично, потому что для неё это было буднично, рабочий ночной вызов, одна из многих. Карина услышала это слово и что-то внутри у неё сжалось так, что она на секунду забыла дышать.
Нину Петровну увезли в реанимацию.
Карина осталась в коридоре приёмного покоя. Пластиковые кресла, люминесцентный свет, запах больницы, знакомый и неприятный. Она позвонила Андрею. Он ответил сразу, голос был встревоженный, он, видимо, уже прочитал её сообщение и не спал.
- Карин, что случилось?
- Приезжай, - сказала она. - Инфаркт. Сейчас в реанимации, говорят, стабильная. Но приезжай.
Он приехал к утру, прямо из аэропорта, в той же одежде, в которой уехал в командировку, с маленьким чемоданом. Карина встретила его в коридоре. Они обнялись, молча, и она почувствовала, как у него дрожат плечи.
- Как ты её нашла? - спросил он потом, когда они сидели рядом и ждали врача.
- Она позвонила. Я думаю, случайно, хотела скорую, а попала на меня. Услышала дыхание и поехала.
Андрей смотрел на неё. Карина смотрела в стену напротив.
- Карина.
- Не надо, - сказала она. - Не сейчас.
Он не стал говорить. Взял её руку. Они сидели так долго, пока не пришёл врач.
Нина Петровна провела в реанимации четыре дня. Потом перевели в обычную палату. На шестой день Карина приехала одна, без Андрея, он был на работе, - и зашла в палату.
Нина Петровна лежала, чуть приподняв голову. Выглядела плохо, это нельзя было скрыть: серое лицо, усталые глаза, капельница в руке. Но была в сознании, и когда Карина вошла, посмотрела на неё.
- Карина, - сказала она тихо.
- Здравствуйте, - ответила Карина.
Она поставила на тумбочку то, что принесла: яблоки, минеральную воду, маленький термос с куриным бульоном, который сварила утром. Потом придвинула стул и села.
Они помолчали.
- Спасибо, - сказала Нина Петровна.
- Не за что.
- За то, что приехала. Ночью.
- Ну что же я, не приехала бы, что ли, - ответила Карина, и в её голосе была не теплота, не обида, а что-то третье, трудно определимое. Просто усталость и правда одновременно.
Нина Петровна смотрела на неё. Потом сказала:
- Я слышала, что ты говорила, пока ждали скорую.
Карина не ответила.
- Ты говорила мне, чтобы я держалась. Спокойно так говорила. Я за этот голос и держалась.
Карина опустила глаза. Пальцы у неё сложились на коленях в замок.
- Нина Петровна, - сказала она наконец, - я должна вам сказать кое-что. Про тот обед.
- Не надо.
- Надо. Я была неправа. Не в том, что думала, а в том, как сказала. Это было... при Андрее, при всех, так нельзя было. Я это понимаю.
- При Андрее, - повторила Нина Петровна.
- Да.
Помолчали.
- А в том, что думала, значит, была права, - сказала свекровь. Без злости, просто констатируя.
Карина подняла на неё взгляд.
- Вы обижаетесь?
- Нет. - Нина Петровна закрыла глаза на секунду. - Я думала об этом здесь. Четыре дня думала. Больше, в общем, не о чём было думать. И я... Карина, ты права. Я действительно звонила Андрею чаще, чем нужно. Не придумывала, нет, у меня правда болит. Но иногда терпела бы. А всё равно звонила.
- Я знаю.
- Почему?
Карина помолчала.
- Потому что вы одна. И потому что боитесь.
Нина Петровна открыла глаза. Посмотрела на неё долго.
- Ты умная, - сказала она наконец.
- Не особенно. Просто я тоже боюсь. Другого.
Вот тут что-то в комнате изменилось. Воздух, что ли, сдвинулся. Карина почувствовала, как горло перехватывает, и мысленно велела себе: не сейчас. Не здесь. Она не собиралась плакать в больничной палате.
Но Нина Петровна посмотрела на неё так, как до этого никогда не смотрела. Без той ровной торжественности, без закрытости. Просто смотрела.
- Ты о ребёнке? - спросила она тихо.
Карина кивнула. Один раз. Коротко.
- Три года уже, - сказала она. - Три года я хожу на приёмы, сдаю анализы, пью что велят. Ничего. И каждый раз, когда мы приезжаем к вам, и вы ждёте Андрея с пирогом, и он сидит рядом с вами и говорит о ваших соседях и вашем давлении, я думаю... я думаю, что это моё место. Что я должна быть той, о ком он думает в первую очередь. Что у нас должно быть что-то своё, только наше. А вместо этого... - она остановилась.
- Вместо этого мама, - договорила Нина Петровна.
- Да.
- Карина, я не хотела тебя вытеснить.
- Я знаю. - Карина провела ладонью по лицу, быстрым жестом. - Я понимаю, что вы этого не хотели. Но так выходило. И я не могла смотреть на пирог без того, чтобы... - она не договорила.
- Без злости?
- Без зависти. - Она произнесла это слово с трудом, будто оно застряло в горле. - Без зависти к тому, что вы - его мать. Что у вас есть он, и всегда был, и никуда не денется. А у меня...
Пауза была долгой. В коридоре кто-то прошёл, забренчала посуда на каталке.
- У тебя есть он, - сказала наконец Нина Петровна. - Он твой муж, Карина. Это не моё, это твоё.
- Знаю.
- Не знаешь. Иначе бы не злилась.
Карина посмотрела на неё. И неожиданно - совсем неожиданно - что-то в её лице дрогнуло. Не расплылось, не сломалось, просто дрогнуло, и стало видно, как устала эта молодая женщина. Как давно она устала.
- Я ревновала его к вам, - сказала Карина, и это прозвучало неловко, потому что она сама понимала, как это звучит. - К матери. Это глупо.
- Это не глупо, - ответила Нина Петровна. - Это больно. Разница есть.
Карина молчала.
- Я боялась одиночества, - продолжала Нина Петровна. - Ты боялась пустоты. Мы обе держались за Андрея, как за... не знаю. Как за якорь. И он между нами стоял и не знал, куда деться. Бедный мальчик.
- Ему тридцать семь, - сказала Карина.
- Для меня он всё равно мальчик. - В голосе Нины Петровны появилось что-то почти весёлое. - Прости. Не буду.
Они снова помолчали. Но это молчание было другим. Не таким, как за белоснежной скатертью. Не натянутым.
- Я не знаю, как нам теперь, - сказала Карина. - Честно говорю. Я не умею это налаживать. Не умею делать вид, что всё хорошо, когда не хорошо.
- А не надо делать вид, - сказала Нина Петровна. - Я тоже не хочу вида. Я хочу просто... нормально. По-человечески.
- По-человечески, - повторила Карина.
- Да. Ты приезжаешь не потому что я позвонила и сказала, что плохо. А просто так. Иногда. Я не буду устраивать обед на пятерых. Просто чай. Разговор. - Нина Петровна помолчала. - Можно?
Карина смотрела на её руки, на капельницу, на белую больничную простыню.
- Можно, - сказала она наконец.
Нина Петровна выписалась через две с половиной недели. Андрей забрал её домой, привёз продукты, помог разобраться с новыми лекарствами. Карина приехала вместе с ним, хотя он не просил и она сама не говорила заранее, что поедет. Просто оделась и пошла к машине, и Андрей не стал ничего спрашивать.
В квартире было всё так же. Герань на подоконнике, фотографии на комоде. Только стол стоял без скатерти.
- Я уберу её пока в шкаф, - сказала Нина Петровна. - По праздникам только.
- По праздникам хорошо, - согласилась Карина.
Она помогла разложить продукты. Нашла таблетки, разложила по дням недели в специальную коробочку с ячейками, которую купила по пути. Нина Петровна наблюдала за ней.
- Откуда ты знаешь, какая что?
- Погуглила, - ответила Карина. - И на упаковках написано. У вас пять препаратов, три утром и два вечером. Вот тут я написала, - она показала маленькую бумажку, прикреплённую к коробочке резинкой, - что когда.
Нина Петровна взяла коробочку. Посмотрела.
- Спасибо, - сказала она, и это «спасибо» было другим, чем в больнице. Более обычным. Более тихим.
Андрей в это время ходил по квартире, проверял, всё ли в порядке. Батареи, розетки, замок на входной двери. Он всегда так делал, когда приезжал к матери. Это была его форма заботы, практическая, без лишних слов.
- Мам, - позвал он из прихожей, - у тебя лампочка в прихожей мигает, надо поменять.
- Я замечала, - отозвалась Нина Петровна. - Никак руки не доходили.
- Я поменяю.
- Ты бы сел.
- Сейчас поменяю и сяду.
Карина слушала этот разговор. Обычный, семейный, ни о чём. Лампочка в прихожей. Руки не доходили. Поменяю. Сяду.
Она поставила чайник.
- Чай будете? - спросила она у Нины Петровны.
- Буду. У меня в нижнем шкафчике есть с липой, я купила ещё летом, хорошо успокаивает.
- Давайте с липой.
Она нашла пакетики с липой, нашла три кружки, обычные, не выходные. Нина Петровна опустилась на стул и смотрела на неё, как она хозяйничает на чужой кухне, и не говорила ничего. Ни хорошего, ни плохого.
Андрей вернулся из прихожей, руки вытер о джинсы.
- Всё, готово. Новая лампочка в верхнем ящике была, я нашёл.
- Вот хорошо, - сказала Нина Петровна.
- Садись, - сказала Карина, - чай сейчас.
Он сел. Посмотрел на мать, потом на жену, потом снова на мать.
- Вы как? - спросил он у обеих сразу.
- Нормально, - ответили они почти одновременно.
Он чуть улыбнулся.
Пили чай с липой, без пирога, без скатерти, за обычным столом с царапиной у края. Нина Петровна рассказывала про больницу, про соседку по палате, пенсионерку из Люберец, весёлую и шумную, которая всю ночь смотрела сериалы в наушниках и утром пересказывала содержание. Карина слушала и иногда спрашивала. Андрей сидел между ними и в какой-то момент Карина заметила, что тёмные круги под его глазами немного сошли. Может, показалось.
Уходя, Карина надевала пальто в прихожей, и Нина Петровна вышла следом.
- Карина, - сказала она.
- Да?
- Ты тоже попробуй не держать всё в себе. Я не в чужие дела лезу. Просто... Если совсем тяжело бывает, не надо молчать. - Она остановилась, подбирая слова. - Мне незачем знать подробности. Но если нужно выговориться. Я могу слушать. Умею молчать, если надо.
Карина застегнула последнюю пуговицу. Посмотрела на свекровь.
- Хорошо, - сказала она. - Договорились.
Они не обнялись. Пока не обнялись. Но Карина, выходя из подъезда на улицу, почувствовала, что в груди чуть легче, чем было час назад. Не намного. Но всё-таки.
Это «чуть» надо было беречь.
Зима пришла рано, в ноябре, и стояла долго. Нина Петровна поправлялась постепенно, без спешки. Сначала просто ходила по квартире, потом начала выходить во двор на полчаса, потом на час. Кардиолог сказал, что состояние стабилизировалось, что при соблюдении режима можно жить вполне нормально. Нина Петровна соблюдала режим строго, потому что уже знала, как бывает, когда не соблюдаешь.
Андрей стал приезжать чаще. Не потому что мать звонила с жалобами, а просто. В субботу заехать, проверить. Иногда с Кариной, иногда один. Карина не возражала. Она не то чтобы изменила отношение к визитам разом и навсегда, не бывает так, - но возражение куда-то ушло.
Они с Ниной Петровной начали разговаривать. По телефону, иногда. Не о чём-то важном. Нина Петровна рассказывала, что смотрела по телевизору, про знакомых, про то, как в соседнем доме наконец починили лифт. Карина иногда рассказывала про работу, она работала в архитектурном бюро, чертила планы интерьеров. Нина Петровна слушала внимательно, хотя мало что понимала в интерьерах.
Однажды Нина Петровна спросила:
- Ты как вообще?
И Карина поняла, что она имеет в виду не работу.
- Ходим к врачам, - сказала она. - Пробуем другое лечение. Врач говорит, что есть варианты.
- Ну вот. Варианты есть.
- Есть, - согласилась Карина. - Посмотрим.
- Я не буду говорить тебе всякие слова, - сказала Нина Петровна. - Типа «всё будет хорошо» и так далее. Ты сама знаешь, что не знает никто.
- Знаю.
- Но если нужна будет помощь какая-нибудь. Поехать куда, побыть с тобой. Я, правда, пока не очень хожкая. Но позвать можешь.
Карина помолчала.
- Хорошо, - сказала она. - Позову, если понадобится.
Февраль был промозглый, ветреный. Карина ездила на очередной приём, вернулась молчаливая. Андрей не спрашивал, ждал. За ужином она вдруг сказала:
- Врач говорит, что ещё один курс. Другой препарат. Говорит, что у таких, как я, бывало.
- Бывало, - повторил Андрей осторожно.
- Бывало, - подтвердила Карина. - Это не гарантия. Но шанс есть.
Они посмотрели друг на друга. Давно не смотрели вот так, прямо, без усталости в глазах.
- Попробуем? - спросил Андрей.
- Уже попробуем, - ответила Карина. - Я уже договорилась. Начало в следующую среду.
Он встал, обошёл стол, обнял её. Она не отстранилась. Прижалась к нему лбом, закрыла глаза.
Курс был долгий. Тяжёлый. Карина стала бледнее, быстрее уставала. Нина Петровна, когда они приезжали, смотрела на неё с той тихой внимательностью, которую Карина раньше приняла бы за осуждение, а теперь уже понимала: это просто человек, который замечает.
- Ешь плохо, - сказала Нина Петровна в один из таких визитов.
- Не особенно хочется.
- Я сделаю куриный бульон. Лёгкий, без жира. Это почти не чувствуется.
- Не надо хлопотать.
- Это не хлопоты, - ответила Нина Петровна. - Это кастрюля и час времени. Не спорь.
Карина не стала спорить.
Она пила бульон из термоса, который свекровь передала с Андреем. Бульон был хороший, прозрачный, с зеленью. Нина Петровна позвонила вечером спросить, понравился ли.
- Понравился, - сказала Карина. - Спасибо.
- Завтра сделаю ещё. Передам с Андреем.
- Нина Петровна, не надо каждый день.
- Два раза в неделю, - предложила та. - Компромисс.
Карина засмеялась. Коротко, немного удивлённо. Давно она не смеялась по телефону со свекровью.
- Хорошо, - сказала она. - Два раза в неделю.
Апрель пришёл неожиданно тёплый. Нина Петровна к тому времени уже гуляла каждый день по часу, вернулась на рынок по субботам, даже начала возиться с геранью, которая за зиму немного захирела. Кардиолог на плановом осмотре сказал, что она молодец, так держать.
- Молодец, - повторила Нина Петровна, рассказывая об этом Карине по телефону. - Говорит - молодец. Мне семьдесят два, и меня хвалят, как первоклассницу.
- Первоклассниц тоже надо хвалить, - сказала Карина.
- Это верно.
В конце апреля Карина позвонила Нине Петровне сама. Во вторник, среди дня, когда Андрей был на работе.
- Алло? - Нина Петровна взяла трубку сразу, будто ждала.
- Это я, - сказала Карина. - Нина Петровна, я хочу вам сказать кое-что. Только вам пока, Андрею не говорила ещё. Потому что рано и, может, сглажу. Но вы... вы сами спрашивали, как я. Вот как.
Пауза.
- Говори, - сказала Нина Петровна тихо.
- Тест положительный. Врач говорит, что пока рано радоваться, что нужно наблюдение. Но это первый раз за три года. Первый раз.
На другом конце провода была тишина. Потом - Нина Петровна редко плакала, она этого не любила и никогда не умела делать это тихо, - раздался звук, который можно было принять за покашливание. Но это было не покашливание.
- Ну вот, - сказала она наконец. Голос чуть хрипловатый. - Ну вот.
- Да, - согласилась Карина. - Вот.
- Ты осторожно, - сказала Нина Петровна. - Не поднимай тяжёлого. И не нервничай. И врача слушай.
- Слушаю.
- Хорошо. - Пауза. - Ты молодец.
- Не я, - сказала Карина. - Лекарства.
- И ты тоже. Нужно было не сдаться. Ты не сдалась.
Карина смотрела в окно, на апрельское небо, серо-голубое, с первой зеленью на деревьях. Горло у неё сжималось, но это было другое, не то привычное сжатие от боли, которое она знала слишком хорошо за эти три года. Другое.
- Нина Петровна, - сказала она, - а можно я к вам заеду? Просто так. На чай. Без повода.
- Можно, - ответила свекровь сразу. - Я поставлю чайник.
- Только без скатерти.
- Без скатерти. Обещаю.
Карина улыбнулась. Тихо, для себя.
- Буду через час.
Она приехала в час дня. Нина Петровна открыла дверь, они постояли в прихожей секунду, глядя друг на друга. Потом Нина Петровна сделала то, чего никогда раньше не делала: шагнула вперёд и обняла Карину. Осторожно, по-стариковски, но по-настоящему.
Карина обняла её в ответ. Это было немного неловко и одновременно неожиданно правильно.
Стол стоял без скатерти. На нём были две кружки, чайник и тарелка с печеньем из магазина, простым, круглым.
- Пирог не пекла, - сказала Нина Петровна, садясь. - Решила пока воздержаться.
- Правильно, - сказала Карина. - Печенье лучше.
- Ты так думаешь?
- Нет. - Карина взяла кружку. - Пирог лучше. Особенно вишнёвый. Но не сегодня. Сегодня пусть будет печенье.
- Договорились, - кивнула Нина Петровна. - Когда скажешь - испеку.
Они пили чай. За окном шумели деревья, апрельский ветер гонял по двору прошлогодние листья. Нина Петровна рассказывала про герань, Карина слушала и иногда спрашивала. Это был самый обычный разговор двух женщин, которым пока не вполне легко друг с другом, но которые решили попробовать.
Не договор. Не мир. Просто попытка.
Год - это много и мало одновременно. Нина Петровна привыкла измерять время иначе, чем в молодости. Раньше год пролетал, теперь каждый сезон был отдельным и ощутимым. Зима прошла. Весна прошла. Лето было долгим, Карина ездила с Андреем на море на две недели, вернулась загорелая и немного округлившаяся, и Нина Петровна, увидев её, почувствовала то, что не сразу смогла назвать. Только потом, вечером, поняла: радость. Просто радость.
Осень наступила мягко, золотая, нетоптаная. В конце сентября Карина позвонила сама:
- Нина Петровна, мы в воскресенье приедем, если вы не против. Андрей сказал, что проверит у вас батареи перед отоплением. Я привезу что-нибудь вкусное.
- Я пирог испеку, - предложила Нина Петровна.
Пауза.
- Вишнёвый? - спросила Карина.
- Хотите вишнёвый?
- Да.
- Значит, вишнёвый, - сказала Нина Петровна. - Скатерть стелить?
- Без скатерти, - ответила Карина. - Это же просто воскресенье.
- Просто воскресенье. Хорошо.
Они приехали в половине двенадцатого, оба в осенних куртках, с пакетами. Карина была уже заметно, это невозможно было не видеть, хотя она одевалась так, чтобы не очень бросалось в глаза. Бесполезно, конечно, бросалось.
Нина Петровна встретила их в прихожей. Посмотрела на Карину. Та ответила взглядом, чуть прямолинейным, немного ожидающим, как будто не знала ещё, что последует.
- Хорошо выглядишь, - сказала Нина Петровна просто.
Карина кивнула.
- Пирог уже в духовке.
- Чувствуется, - сказал Андрей и потянул носом. - Вишнёвый?
- Вишнёвый, как и просили.
Андрей пошёл смотреть батареи, как обещал. Карина прошла на кухню. Нина Петровна шла следом.
За столом, без скатерти, с царапиной у края, - Карина давно уже её заметила и привыкла, - они сидели вдвоём, пока Андрей ходил по комнатам с ключом-шестигранником.
- Как вы себя чувствуете? - спросила Карина.
- Хорошо. Давление немного гуляет, но это осень, это всегда. Хожу, гуляю, доктора слушаю. - Нина Петровна посмотрела на неё. - А ты как?
- Сплю плохо, - призналась Карина. - Волнуюсь. Врач говорит, что всё идёт, как надо. Но всё равно волнуюсь.
- Это нормально.
- Знаю.
- Когда ждёте?
- В феврале, - сказала Карина.
Нина Петровна кивнула. Медленно.
- Февраль - хороший месяц, - сказала она. - Короткий. Быстро проходит. Не успеешь оглянуться.
- Вы так говорите, как будто знаете.
- Андрюша тоже в феврале родился. - Она улыбнулась, и морщинки у глаз собрались в знакомые складки. - Я ему говорю: вот, получается, ты будешь старший. Он смеётся.
- Он старший и так, - сказала Карина.
- Теперь это будет по-другому, - ответила Нина Петровна.
Они помолчали. В духовке что-то зашипело, запахло чуть сильнее, кисло и вкусно.
- Нина Петровна, - сказала Карина.
- Что?
- Я хотела вас попросить. Если вы не против. Когда родится... мы живём в другом районе, и первое время будет, наверное, тяжело. И если вы захотите помочь. Побыть иногда. Не каждый день, я понимаю, что вам тяжело. Но иногда.
Нина Петровна смотрела на неё.
- Ты хочешь, чтобы я помогала?
- Хочу, - сказала Карина. - Если вам не в тягость.
В глазах у свекрови что-то появилось. Карина не стала разбирать, что именно. Некоторые вещи лучше не разбирать, лучше просто принять.
- Не в тягость, - сказала Нина Петровна.
Из прихожей донёсся голос Андрея:
- Мам, правый стояк плохо греет, надо бы позвонить в ЖЭК!
- Я уже три раза звонила, - отозвалась Нина Петровна, не повышая голоса.
- Четвёртый раз не поможет?
- Вряд ли. Но можешь попробовать.
- Ладно, возьму на себя.
- Вот хорошо.
Карина смотрела на свекровь и думала о том, что вот так, наверное, и устроена жизнь. Не тем, что всё становится хорошо и навсегда. А тем, что находится какой-то общий язык. Не всегда простой. Не без трений. Но настоящий.
Пирог был готов к обеду. Нина Петровна достала его из духовки, поставила на стол, нарезала. Корочка была золотистая, начинка чуть пузырилась по краям, вишнёвый сок успел загустеть.
- Красивый, - сказала Карина.
- Я стараюсь, - ответила Нина Петровна без иронии. Просто: стараюсь.
Андрей уже сидел за столом, потирал руки.
- Пирог - это хорошо.
- Пирог - это всегда хорошо, - согласилась Нина Петровна и опустилась на свой стул.
За окном шелестели осенние деревья. В квартире было тепло, пахло выпечкой, три человека сидели за столом без скатерти, с обычными кружками, и никто не молчал той особенной тишиной, которая давит.
Разговор шёл сам. Про батареи и ЖЭК, про Андрюшин отчёт на работе, который он сдал наконец после двух переносов, про то, что герань на подоконнике опять зацвела, хотя уже осень и, казалось бы, зачем. Карина рассказала про коллегу, у которой двойня, и как та теперь ездит на работу с огромной сумкой для двоих. Нина Петровна сказала, что у неё была подруга с двойней, и что это, конечно, тяжело, но зато потом очень хорошо, потому что они всегда вместе. Карина слушала и думала о феврале.
Уходя, она взяла с собой кусок пирога, который Нина Петровна завернула в фольгу.
- На завтра вам, - сказала та. - С утра с чаем.
- Спасибо, - сказала Карина.
- Приезжайте.
- Приедем.
Они вышли. Дверь закрылась. Нина Петровна постояла в прихожей секунду, потом прошла на кухню. Стол убирать не стала сразу. Посидела, допила свой чай.
Она думала о том, что не знает, как всё будет дальше. Никто не знает. Молодые, может, думают, что знают, но это проходит с возрастом, это понимание, что не знает никто. Можно только стараться. Стараться не держать лишнего. Стараться не требовать больше, чем тебе дают. Стараться быть там, где нужна, и не быть там, где мешаешь.
Это непросто.
Она вздохнула, встала. Вымыла кружки. Поставила на место.
На подоконнике герань цвела маленьким розовым цветком, упрямым и некстати. Нина Петровна посмотрела на неё.
- Ты тоже стараешься, - сказала она негромко. Не цветку, себе.
Потом улыбнулась чуть-чуть и пошла в комнату.
Телефон лежал на тумбочке. Она взяла его, нашла в контактах «Карина» - совсем недавно этот номер был там, но она им почти не пользовалась, - и написала сообщение. Коротко, без лишнего:
«Хорошо, что приехали. Жду вас в следующее воскресенье, если захотите. Без пирога. Просто так».
Отправила. Положила телефон.
Через несколько минут телефон тихо мигнул.
«Придём. Пирог можно. Только вишнёвый».
Нина Петровна прочитала. Ещё раз прочитала.
Потом убрала телефон и легла, и долго лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок. За окном стемнело, в квартире было тихо, но это была своя тишина, привычная, не та, что давит.
Она думала о феврале.