Продолжение воспоминаний графа Михаила Владимировича Толстого
Осенью 1825 года произошла небольшая перемена в нашем домашнем быту. Матушка, по совету тетки графини Аграфены Степановны, любившей всегда "мешаться в чужие дела", наняла мне гувернёра-француза, Франца Яковлевича Делюсто.
Это был свежий и очень подвижный старик, впрочем, знавший правильно свой язык и немного умевший рисовать. Бежав из Франции во время первой революции, он не принадлежал ни к какой религии, так что от него я наслышался таких нечестивых мыслей, какие до того времени и во сне мне не грезились.
Он не любил меня за то, что я всегда с ним спорил и называл меня "сумасшедший фанатик". Впрочем, безбожие его скоро обнаружилось, и он был отправлен обратно в Москву. Единственная польза, полученная мною от него состояла в привычке правильно писать по-французски под диктовку.
В конце того же года получено известие о кончине Александра I в Таганроге, и последовала присяга сперва на имя цесаревича Константина, а потом, чрез несколько дней, на имя Николая I. Тогда же я написал пару первых маленьких сочинений "на смерть Александра I"; они очень понравились моему наставнику и о. Евлампию, у которого я тогда исповедовался.
Зимою 1826 года принц Оранский, супруг великой княгини Анны Павловны, после похорон Александра I, приезжал в Москву и оттуда в Лавру (здесь Троице-Сергиева), где принимал его архиепископ Филарет, но не в облачении, а в мантии, как не православного; все монахи были также в мантиях.
В этот приезд владыка рассказывал моей матери (Прасковья Николаевна Сумарокова) "некоторые подробности о перенесении через Москву тела почившего императора Александра Павловича".
"В комиссии "печальной церемонии", - говорил он, сидели князь Дмитрий Владимирович Голицын, князь Николай Борисович Юсупов, граф Петр Александрович Толстой и я. Князь Юсупов предложил, чтобы, по тесноте Архангельского собора (здесь в Кремле), постлать помост поверх всех гробниц, там находящихся, и на этом помосте поставить катафалк.
Я отвечал, что "князю Николаю Борисовичу, проведшему целую жизнь при дворе, лучше меня должно быть известно, прилично ли попирать ногами царские гробницы. Об этом я спорить не буду, но попирать св. мощей не позволю". Пол был настлан поверх гробниц, но над раками царевича Димитрия и Черниговских чудотворцев прорезаны отверстия, окруженные решетками.
В другой раз, князь Юсупов, представил в комиссии рисунок балдахина, покрытого сверху флером; над ним, почти уже в куполе, должны были гореть огни, представляющие "венец" из звезд. Я заметил, что "от этих звезд может произойти пожар и, пожалуй, - придется привозить, в собор, команду с трубами и насосами". Меня не послушали, но после флер действительно вспыхнул и наделал тревоги.
Князь очень гневался на мои замечания, и гнев его дошел до Петербурга, так что государь (Николай Павлович) поручил князю Дмитрию Владимировичу (здесь московский генерал-губернатор) "примирить князя с архиепископом"; я отозвался, что "вовсе не желал прогневать князя, но только исполнял свою обязанность".
Во время коронации императора Николая Павловича мне случилось быть в Москве (1826), и отец Поликарп, назначенный к служению литургии, как настоятель старшего из ставропигиальных монастырей (Новоспасского) и ректор Духовной академии, провел меня с собою в собор.
Литургию готовились служить два митрополита: Серафим Новгородский и Евгений Киевский и архиепископ Московский Филарет, которому в тот же день пожалован белый клобук.
Между тем, как в Москве происходили торжества коронации, в Лавре случилось грустное происшествие.
Окончен был 5-й учебный курс в Академии; список студентов составлен академическою конференцией, и ученые степени назначены, но еще не утверждены комиссией духовных училищ.
Кончившие курс воспитанники разъезжались, каждый на свою родину, и проводы товарищей сопровождались иногда дружеским угощением. После одного из этих проводов, студент Михаил Лаговский, которому уже назначена была степень кандидата, пришел к всенощной в Успенский собор (это было под 29 августа) и стал петь безобразно.
Инспектор Академии Евлампий приказывал ему "замолчать", но Лаговский не послушался. По окончании службы, студент, на выговор инспектора отвечал ему какою-то грубостью, за что был заперт в карцер. В ту же ночь послано было к митрополиту донесение "о происшествии".
На другой день призвал митрополит ректора Поликарпа, находившегося в Москве, и сказал ему: "Знаешь ли, что делается у тебя в Академии? Вот прочти письмо инспектора". Пораженный неожиданной новостью, о. Поликарп старался смягчить гнев архипастыря и вымолить пощаду виновному. Для этого он несколько раз поклонился в ноги митрополиту, чего прежде никогда не делал.
Все просьбы остались тщетными: владыка решил, что "в настоящее время нельзя оставить такого поступка без наказания, тем более, что слух о нем может дойти до двора, находившегося в Москве". Бедный Лаговский выпущен был из Академии студентом с дурным аттестатом и возвратился на родину в Кострому, где года через три умер от чахотки. До конца жизни своей он получал ежегодное пособие от о. Поликарпа.
При конце 5-го курса я познакомился с одним из лучших воспитанников, вышедших тогда из Академии. Это был Александр Иродионович Сергиевский, сын родной сестры митрополита Филарета, бывшей в супружестве за Коломенским соборным протоиереем. Александр Иродионович был оставлен на должности бакалавра греческого языка. Он бывал у нас каждое воскресенье, а я у него почти каждый день.
Никогда не забуду этого, всегда ровного, ничем невозмутимого, в высшей степени благодушного характера; никогда не случалось мне встречать человека, умеющего с таким искусством владеть собою: никогда не видал я, чтобы он выпил лишнюю рюмку вина, или сказал какое-либо необдуманное, не совсем приличное слово. Во всех своих поступках, телодвижениях, разговорах, он мог служить образцом "порядочности и благоприличия".
Все это для меня, как мальчика, было в высшей степени назидательно. По общительности своего характера, Сергиевский часто скучал в одиночестве и долго не решался на выбор поприща для своей жизни, так что, наконец, решился просить совета у дяди своего, - митрополита.
По зрелом размышлении он решился поступить в белое духовенство и 18-го мая 1830 года женился на дочери одного из московских священников. Я был на этой свадьбе и восхищался редкой красотой новобрачной, Анны Федотовны. К сожалению, он прожил очень недолго и скончался в 1834 году, священником церкви Адриана и Наталии.
С весны 1825 года я страдал временами сильными головными болями, которые иногда препятствовали мне заниматься учением; через несколько месяцев к ним присоединились еще сильные припадки, вроде эпилепсии. Матушка неоднократно возила меня в Москву, к профессору терапии Иустину Евдокимовичу Дядьковскому; но, видя, что советы его не помогают, решилась взять в дом постоянного медика, доктора медицины Василия Афанасьевича Мичурина, потому что в Сергиевском Посаде не у кого было лечится.
Тогда при Академии, Лавре и Вифанской семинарии был один очень своеобразный врач штаб-лекарь Степан Григорьевич Витовский, произведенный, по воле императора Павла, в медики из фельдшеров, без всякого экзамена, единственно по рекомендации митрополита Платона, что "он хорошо лечит Вифанских семинаристов".
Познания его в медицине были самые ничтожные; в лечении он ограничивался хиной, ялапой и грудным чаем, но фельдшерскую часть знал хорошо: искусно перевязывал раны, исправлял вывихнутые и переломленные члены. Впрочем, в академической больнице очень редко бывали больные: если кто из студентов занемогал посерьёзнее, его тотчас же отправляли в Москву.
Деревянная ветхая больница, в которой распоряжался Витовский, большей частью пьяный, стояла в заднем академическом саду; в ней было четыре комнаты для больных и одна для аптеки, с надписью над дверями, сделанной еще митрополитом Платоном, в честь Витовского: "Врачу, исцелися сам".
В феврале 1827 года, внезапно поражен был апоплексией студент Русанов; он через несколько часов умер, несмотря на то, что к нему призваны были доктор Мичурин, живший у нас, и лекарь Гайтанников, гостивший у брата своего, о. ректора Поликарпа. Вслед за тем Витовский был уволен по болезни от службы и вскоре умер.
На место его просился доктор Мичурин, который успел к этому времени совершенно меня вылечить. О нем ходатайствовала у митрополита мать моя; но академическое правление, желая дать это место брату ректора (здесь лекарю Гайтанникову), старалось устранить Мичурина, будто бы "по неопытности", и получило от митрополита такую резолюцию:
"Суждение академического правления "о неопытности доктора Мичурина" за основательное признать не можно; ибо он занимался практикою не 2 месяца, как пишет правление, но, по самому аттестату, несколько сверх того месяцев, во время самого производства в лекаря и, потом, как известно, и прежде и после своей уездной службы практику всегда имел. Производство "в лекаря 1-го отделения" и через несколько лет "в доктора", - доказывает способность и успехи, признанные в нем судиями, знающими его дело, а не такими, как члены академического правления.
Впрочем, если правление имеет в виду "опытнейшего", такового может представить, только не родственника никому из членов правления, дабы избрание было беспристрастно.
Мичурин был определен, но прослужил недолго: в ноябре того же года он был уволен по прошению и скоро умер от чахотки.
С августа 1826 года начался седьмой курс, особенно замечательный для меня тем, что я стал, по совету Голубинского (Федор Александрович), посещать лекции некоторых профессоров Академии. Особенно интересовали меня лекции Ф. А. Платонова. Он преподавал "Всемирную историю средних веков", весьма красноречиво и подробно излагал основание новых западных государств на развалинах Римской империи и еще увлекательнее описывал крестовые походы.
Ни в одной истории не находил я таких занимательных подробностей и такой живой связи между событиями, как в его записках. Слушатели его, а в том числе и я, старательно записывали эти лекции; рукописный экземпляр их долго хранился у меня, но в недавнее время пропал.
Ф. А. Платонов не пользовался расположением митрополита Филарета; несмотря на продолжительную службу, он кончил жизнь бакалавром в 1833 году.
Платон Иванович Доброхотов, экстраординарный профессор, коллежский советник, преподавал "Эстетику и теорию всеобщей словесности". Я посещал его лекции очень внимательно; но первую из этих наук (здесь эстетику) понимал плохо, по необыкновенно трудному изложению; впрочем, и некоторые из студентов признавались мне, что "также не понимают лекций, хотя и записывают их".
Зато лекции "По теории словесности" и особенно разборы разных сочинений в стихах и прозе были весьма занимательны и отличались глубиною и тонкостью анализа. Самая личность Платона Ивановича была очень замечательная; он обладал необыкновенным остроумием и способен был отпускать едкие насмешки.
Ученых монахов он терпеть не мог, впрочем, и они (кроме ректора Поликарпа) "платили ему взаимностью". Он уверял, что "главная добродетель их состоит будто бы в лукавом смирении". При пострижении одного из студентов 6 курса (если не ошибаюсь, Иоанна Чистякова), он подошел вслед за другими, чтобы поздравить новопостриженного и сказал ему: "Поздравляю вас с образом ангельским".
Затем, обратясь к студентам-певчим, прибавил: "А вас, господа, с сохранением образа Божия". Инспектор Евлампий озлобился на эту остроту и долго не мог простить Платону Ивановичу таковое зловредное, по его словам, кощунство посреди храма Божия.
С едким умом Платон Иванович соединял нежное сердце; он был страстно влюблен в молодую и весьма красивую вторую жену штаб-лекаря Витовского и по смерти его хотел жениться на ней, несмотря на ее болезненное состояние.
Но бедная Анна Николаевна, измученная старым, пьяным и ревнивым мужем, скоро кончила жизнь от чахотки, на 26 году от рождения. Грустно было смотреть на Платона Ивановича во время ее похорон. Он поставил памятник на ее могиле с надписью: "До свидания", и действительно пережил ее только шестью годами.
Продолжение следует