Продолжение воспоминаний графа Михаила Владимировича Толстого
Во главе судеб и действий Академии (здесь Московская духовная академия) стоял в то время знаменитый архиепископ Филарет (Амфитеатров). С ним матушка (Прасковья Николаевна Сумарокова) познакомилась еще прежде и была принята им очень внимательно; и я бывал нередко в кельях владыки вместе с ней.
Более всего поражал он меня глубиною, остротою и меткостью своих замечаний на публичных академических экзаменах, из которых я не пропустил ни одного во все время житья моего в Посаде и с каждым годом наслаждался ими более и более, по мере собственного моего развития. Во время экзаменов все трепетали пред ним.
Позднее, приближаясь уже к старости, преосвященный Филарет совершенно переработал свой природный характер: сделался снисходительным и кроткими. Но в то время, о котором я говорю (1820-е), было еще далеко от такой перемены; горячность его выходила иногда из пределов: на экзаменах чаще и сильнее доставалось наставникам, нежели студентам.
Особенно на ректора Поликарпа (Гайтанников) градом сыпались замечания и укоры. Инспектору Евлампию, назвавшему полемическое богословие "воительным", владыка сказал: "Отчего же не назвать солдатским богословием?".
В другой раз заметил ему же, при слушании весьма длинного трактата его "об Арианской ереси": "Как ты усердно сражаешься с тенями!". На экзамене из всеобщей словесности разбиралась однажды, как образцовое произведение, надпись Рубана к памятнику Петра I ("Колосс Родосский" и пр.); владыка разобрал и мысли, и слова этой надписи, со свойственной ему остротою и точностью, и доказал почтенному профессору Доброхотову, что эта надпись, вовсе не образцовое произведение.
Способности студентов владыка умел оценивать почти с первого взгляда; об одном из них он отозвался: "Этот весь плоть". Слово оказалось метким и верным.
Ректор академии, архимандрит Поликарп, не был любим владыкою, хотя принадлежал к числу лучших учеников его в первом курсе Петербургской академии, когда Филарет был там ректором, и в 1822 году, при его же содействии, получил степень доктора богословия. Но в Академии его уважали как наставники, так и студенты, за исправность в исполнении обязанностей, за откровенное прямодушие и беспристрастие, и все любили его за доброе сердце и ласковое обращение.
Как настоятель ставропигильного Новоспасского монастыря, он пользовался хорошими доходами, но никогда не копил денег, употребляя их не только на свои нужды и удовольствия, но и на помощь всем нуждающимся. Были и свои недостатки у о. Поликарпа: при веселом общительном нраве, он любил провести время с приятелями, выпить с ними пуншу и поиграть в карты, что впрочем, нисколько не отвлекало его от исправного прохождения должности.
Но эти недостатки вполне выкупались двумя драгоценными качествами: он никого не осуждал и всегда готов был помочь всякому всем, что от него зависело.
В 1835 году, во время летней вакации, о. Поликарп лишился должности ректора Академии по следующему случаю: в Лавру приехал в первый раз Андрей Николаевич Муравьев, незадолго перед тем определенный на службу при Св. Синоде. Наместник Лавры, о. Антоний, показывая гостю все достойное внимания в Лавре и окрестностях, привез его в Вифанские рощи.
Там встретил он о. Поликарпа с несколькими профессорами, занимавшихся рыбной ловлей. Почтенные рыболовы перед этим напились чаю, конечно, не без рому, и были довольно веселы.
Познакомившись с Муравьевым, о. Поликарп завел шутливый разговор, причем приезжий сказал невпопад какой-то текст, приписывая его апостолу.
- А какой апостол это сказал? - со смехом спросил о. Поликарп.
- Апостол Муравьев так говорит, - отвечал Андрей Николаевич, с досадою.
- А таких апостолов недавно вешали, - возразил с громким хохотом о. Поликарп, намекая на казнь известного декабриста.
Взбешенный этой шуткой, Муравьев отомстил за нее клеветою в Синоде, и вскоре последовало синодальное распоряжение об увольнении о. Поликарпа от должности ректора, с оставлением ему настоятельства в Новоспасском монастыре.
Преемником его был назначен инспектор Академии, архимандрит Филарет Гумилевский (впоследствии знаменитый архиепископ Черниговский).
Распечатав пакет с этим распоряжением, о. Поликарп подал бумагу своему преемнику, сказав: "Tibi gratulor, mihi gaudeo" (Тебя поздравляю, за себя радуюсь). В последующие за тем дни, до самого отъезда в Москву, он удивлял всех своим невозмутимым спокойствием, оставаясь также благодушным и веселым, как и всегда.
В Москве он прожил недолго: 10 января 1837 года он скончался от чахотки. О последних днях его жизни сохранилась у меня следующая собственноручная записка Ф. А. Голубинского: "Отец Поликарп был человек чуждый притворства, открытый, веселый, незлобивый, кроткий. Жившие с ним более 11-ти лет, во все это время не видали его сердитым и не слыхали, чтобы он чем-нибудь похвастал.
Он имел нередко знаменательные сновидения и предчувствия. Однажды, под утро, в тонком сне, представилось ему, будто входит к нему один знакомый, живший в то время в другом городе, за 160 верст, и срывает с него одеяло. Ощущение этого так было живо, что он в ту же минуту проснулся и посмотрел на дверь, не тут ли посетитель. Через неделю узнали, что этот его знакомый в то самое утро скончался.
В другой раз видел он во сне, будто с ним сидят за столом мать его и покойный брат, и будто последний, наклонясь к нему говорит: "Я беру матушку к себе". Через несколько дней получено известие, что мать его, жившая от него за 300 верст, именно в эту ночь умерла.
Слишком за год до своей смерти, находясь в бодрственном состоянии, он видел перед собою самого себя, испугался и сказал: "Видно мне недолго жить".
Скорби переносил кротко, не виня никого, кроме самого себя. Имел столь смиренное чувство о самом себе, что, прощаясь с учениками и сослуживцами, в присутствии сторонних людей, среди церкви, выговорил: "Много я учился, но в разум истины не пришел". В последний год жизни проводил время уединенно в труде; обязанностью себе поставил каждодневно читать непременно утренние и вечерние молитвы; соблюдал воздержание в употреблении пищи и питья.
Прежде он был довольно толст, а перед смертью убыло объёма его тела на три четверти против прежнего, и это было следствием, как двухмесячной болезни, так и предшествовавшего болезни воздержания.
За день до смерти, после особорования маслом, он говорил окружавшим его: "Я видел ныне сон. Некто из святых явился мне и сказал: бедный Поликарп, ты страдаешь. Иисус Христос прислал меня, чтобы утешить тебя. Он прощает грехи твои и даст тебе вечную жизнь, не потому, чтобы ты был того достоин, но по Своему милосердию, и потому, что многие за тебя молятся и просят. Се здрав еси, к тому не согрешай".
Явившегося ему он признавал за св. Димитрия Мироточивого.
А на другой день, незадолго до своей кончины, говорил, что в ту же ночь он имел двенадцать особенных сновидений, в которых являлись неизвестные лица и говорили ему: "Ты умрешь... ты умрешь... Хочешь ли умереть?".
На сии вызовы, в продолжение одиннадцати явлений, он отзывался несогласием; а в двенадцатое явление, наконец, согласился умереть. После сего уже являлся к нему св. Димитрий, чтобы его утешить. Скончался мирно, сохранив сознание до последней минуты. Могила его под соборным храмом Новоспасского монастыря".
Инспектором Академии в первый год нашего житья в Посаде был архимандрит Платон Березин, магистр первого курса московской Академии, человек скромный и добродушный. В начале 1826 года он перемещен был на должность ректора в Вифанскую семинарию, а оттуда в 1828 году, переведен в ректоры киевской Академии; но вскоре по приезде в Киев скончался.
Кроме ректора и инспектора, были еще в Академии два духовных лица: бакалавры-иеромонахи Евлампий и Афанасий. Первый из них, магистр Московской академии второго курса, мог служить типом самого строгого монашеского жития: строгий до суровости к самому себе, он столько же был строг ко всем, кто от него зависел. Вместе с тем он был неутомим в церковной службе; чем долее она продолжалась, тем ему было приятнее.
Проповеди его были безмерно длинны, всегда в три, четыре и более аргументов. Лекции писал он самым тяжелым языком, периодами, растянутыми до того, что на мелко исписанной странице редко встречалось более одной точки.
Притом, эти периоды, были испещрены текстами в скобках, и студент на публичном экзамене принужден был вставлять эти тексты в свой ответ, который растягивался оттого до безобразия. Это весьма не нравилось митрополиту, и Евлампий всякий раз получал от него выговор.
Даже в частных письмах Евлампий сохранял тот же слог; вот для образца записка его к моей матери: "Благоволите, ваше сиятельство, пожаловать прислать мне пару в сани запряженных лошадей, дабы я мог привести в действие мои предположения касательно исполнения некоторых необходимых посещений".
На простом языке это значило: "хочу приехать к вам пить чай, прошу прислать лошадей".
Вот образ мыслей его о поведении студентов: Между студентами усматриваются три порока:
- Поведение студента бывает несообразное, если он заботится о своей наружности, старается уподобиться светскому щеголю, а не будущему служителю церкви;
- Безобразное поведение обнаруживается в излишнем употреблении спиртных напитков;
- Признаки поведения злообразного: недостаток повиновения и вообще уважения к начальству, дерзость и грубость.
Первый из этих пороков наказывается "напряженными увещаниями и выговорами", второй "постепенным понижением в списке", а третий требует "изгнания из Академии".
"Только отец ректор много мешает", прибавлял он, намекая на добродушие о. Поликарпа.
Когда он заступил место Платона в должности инспектора Академии, студенты тотчас же возненавидели его за непомерную взыскательность, и эта ненависть продолжалась во все пятилетнее его инспекторство. Он не спускал без взысканий ни малейшей вины и, может быть, многие из воспитанников подверглись бы исключению из Академии, если бы не защищала их благодетельная снисходительность о. Поликарпа.
В 1831 году он сделался ректором Вифанской семинарии, в 1834 году был посвящен в сан епископа Екатеринбургского, викария Пермского, потом был епархиальным епископом в Орле, в Вологде и наконец архиепископом Тобольским; скончался на покое в Свияжском Богородицком монастырь в 1862 году. Тело его погребено в малой монастырской церкви, где прежде была келья святителя Германа. Там я поклонился праху его в 1877 году.
Афанасий Дроздов, иеромонах, магистр 4 курса, отличался очень бойкими способностями и неутомимым трудолюбием по классу герменевтики.
При необыкновенно красивой наружности, он постоянно чуждался женщин и бегал от них как от заразы; впрочем, он вообще не любил общества и все время проводил над книгами.
В 1828 году получил сан архимандрита и был назначен ректором Пензенской семинарии. Позднее был ректором Петербургской академии и вместе с тем епископом Винницким, потом епископом Саратовским и наконец, архиепископом Астраханским. Скончался на покое в 1876 году.
От него слышал я, в 1846 году, следующий рассказ: "Когда я приехал в Пензу на должность ректора семинарии и явился к преосвященному Иринею (Нестерович), давно уже известному своими странностями, он встретил меня словами: "Вот каких юношей посылают к нам управлять семинарией", - и вообще принял меня очень недружелюбно.
Спустя несколько времени, мне назначена была проповедь на Троицын день; я изготовил ее и подал заранее преосвященному, но от служения отказался за множеством хлопот перед началом экзамена. Стоя в алтаре, во время литургии, я заметил, что архиерей сердится и кидает на меня косые взгляды.
В надлежащее время я произнес проповедь "о духе страха Божия"; но каково было мое удивление, когда преосвященный Ириней, вышед из алтаря по окончании обедни, чтобы начать вечерню посреди церкви, остановился на амвоне и начал свое слово, в котором уверял народ, что я напрасно учил страху Божию: "Бога нужно любить, а не бояться, по слову апостола (Иоанна): Совершенная любовь изгоняет страх."
Скандал был всеобщий. После обедни духовенство и высшее общество города отправились к архиерею на закуску; я же не знал, что мне делать, - идти или нет; но решился пойти, чтоб не прослыть гордецом во мнении владыки.
Проводя гостей, он удержал меня на несколько минут, принес из кабинета золотые английские часы, которыми весьма дорожил и спросил меня: "Как ты думаешь, отец ректор, что мне дороже, ты или эти часы?".
Что мне было отвечать? Если скажу, что часы дороже, скажет, что я считаю его сребролюбцем, а в противном случае, - будет уверять, что я слишком много о себе думаю. После минутного размышления я отвечал: "Думаю, что человек, по образу Божию созданный и кровью Христовою искупленный, дороже всякой неодушевленной вещи".
"Правду ты говоришь, отец ректор, сказал преосвященный, - за это дарю тебе часы". После этого случая он был ко мне постоянно ласков до отъезда своего в Сибирь, куда был перемещен на Иркутскую епархию.
Продолжение следует