— Любовь измерялась суммой на банковских счетах, — продолжал Андрей. — Он пытался дать мне то, чего не смогли дать они, — почву под ногами, в прямом и переносном смысле. Он так хотел, чтобы я приобщился к его делу… Увы, я был занят другим.
Впервые за много лет Андрей с кем‑то поделился частью своей души. Он рассказывал ей о своём детстве без всякого сарказма, с горьким недоумением.
— Они думали — да, может, и сейчас так считают, — что счастье — это когда у тебя есть всё. Только счастье такое оказалось пустым.
— Пустота тоже почва, — заметила Мария. — В неё всегда можно посеять что‑то новое. Другое дело, что именно ты посадишь.
Лето было в разгаре. Хозяйство преображалось. Сад, подстриженный и ухоженный, радовал глаз молодыми побегами и завязями плодов. На огороде зеленели грядки.
Мария где‑то достала красивую белую козу с парой козлят и научила Андрея доить её. Сначала процесс этот выглядел весьма неумело и комично. Но в какой‑то момент мужчина поймал особый ритм, проникся теплотой живого существа — и его охватила странная детская гордость.
Гордился он и своим бычком Митькой, который за весну сильно набрал в весе и теперь превращался в статного красавца. Работники коровника уже прочили ему славу лучшего быка в Большой Мосе.
С Марией завязалось что‑то вроде трепетной дружбы. Она уже не гнала Андрея из сада, не смотрела скептически, когда он тайком пытался работать в столярной мастерской или рассыпал корм курам. Теперь они всё больше времени проводили вместе.
Андрей отыскал на чердаке старый пузатый самовар — настоящий, который приходилось растапливать углём. Разговоры их текли медленно, как река в летний зной.
— Мария, ты знаешь, что такое счастье? — как‑то спросил он.
— Я вот всегда думала, что счастье — это нечто грандиозное: огромный дом, успех, признание, зависть окружающих, — ответила она. — А оно, оказывается, такое маленькое, тихое… Поместится на этом крылечке, — улыбнулась женщина своей редкой улыбкой.
Эта улыбка сразу делала её лицо из сурового — трогательно прекрасным, неуловимо нежным, похожим на цветок.
— Да ты посмотри вокруг, — тихо добавила Мария, обводя взглядом сад, огород, мирно пасущуюся козу с козлятами и Митьку, лениво жующего траву у забора. — Вот оно, счастье. Простое, настоящее. И оно никуда не убежит, если ты научишься его видеть.
— Оно же огромное, неизмеримое. Его только в упор не видно. Оно — в этом небе, в этом душистом воздухе, в аромате свежескошенной травы и дыма из трубы бани. Ты его не купишь, не положишь в карман. В него можно только окунуться, как в реку.
Андрей перестал считать дни до конца своей «ссылки». С ужасом он думал о том, что когда‑то этому придёт конец. Уже осенью он вернётся в свою привычную московскую жизнь… В свой стерильный мир выставок, аукционов и контрактов — в мир, где не пахнет мокрой от дождя землёй на полях, где не знают, какое на вкус парное козье молоко, где стрекотание сверчка в лучшем случае включают только на умной колонке, чтобы побыстрее уснуть.
Мужчина ловил на себе взгляды Марии и чувствовал, как в нём что‑то переворачивается. Это была не просто симпатия, не дружеская привязанность — это было своеобразное чувство родства, глубокая, почти мистическая связь. С ней он был настоящим: без маски, без защитного кокона.
Андрей понял, что влюбился — глупо и безнадёжно. Как мальчишка, влюбился в женщину, которая была его полной противоположностью: в ту, что жила в гармонии с миром, пока он только учился у неё этой грамоте. В женщину, которая, несмотря на глубочайшие трагедии своего прошлого, нашла силы начать всё заново, которая вдыхала новую жизнь в заброшенную ферму.
Только вот признаться ей он не мог. Не потому, что боялся её отказа, — нет. Он боялся своего обмана: того, что для него самого вся эта затея была лишь способом обогатиться и начать жить припеваючи.
Даже если бы Мария ответила взаимностью, то что было бы дальше? Она ни за что не вернулась бы в Москву — город, откуда бежала, чтобы не развалиться на части после потери семьи. Она жила землёй, природой, животными, людьми. А разве всё это можно отыскать в столице?
И Андрей молчал. Просто молчал, терзая себя изнутри этим чувством.
В конце лета, совершенно неожиданно для Андрея, приехал его старый друг Павел. Шумный, громкий, пахнущий дорогим парфюмом, мужчина вывалился из своей иномарки и посмотрел на хозяйство товарища, словно на зоопарк.
— Ну ты даёшь, Андрюха! — хохотал он, пока хозяин показывал свои владения. — Настоящий фермер! Тебя и не узнать!
— Загорелый какой‑то, другой весь. А валенки твои где?
— Дурак ты, Пашка, — отмахнулся Андрей. — Лето на дворе, какие валенки? Или ты всерьёз считаешь, что у нас тут круглый год в них ходят?
— У нас! — передразнил Павел. — Ты что же, сюда окончательно перебрался? Помнится, ты всего на год собирался — пока условия завещания не выполнишь. Да, дедок у тебя ещё тот шутник: зажал миллионы, а внучка заставил горбатиться.
— А это что за красотка? — Во двор как раз вышла Мария, неся ведро с разведённым удобрением.
Андрей вздрогнул, пытаясь понять, услышала ли она про завещание.
— Хороша бабёнка, — усмехнулся Павел, окинув Марию оценивающим взглядом. — Прямо под стать тебе, обновлённому. Работящая, сразу видно. Не то что Снежана. Кстати, она всё спрашивает, когда ты вернёшься. Тоскует.
— Да пошла она, — огрызнулся Андрей, искоса поглядывая на Марию. Но та либо не услышала, либо сделала вид, что не слышит, — скрылась в саду.
— Зря ты так, — покачал головой Павел. — Сам же знаешь, что у Снежи папенька — с таким тестем можно бед не знать. Хотя что тебе сейчас переживать? И так бабла срубишь прилично, наверное, и работёнку свою забросишь. А этот… знает, что у тебя миллиончики в заначке?
— Всяко знает, — отрезал Андрей. — А то стала бы тут пахать за бесплатно. Наверняка вцепилась в тебя обеими руками.
Андрей почувствовал прилив ярости. Раньше он бы только снисходительно улыбнулся — теперь же эти слова были неприятны.
— Убирайся, — тихо произнёс он.
— Что? Не понял, Павел. Ты о чём вообще?
— Проваливай с моей земли, — твёрдо сказал Андрей. — Я не позволю тебе оскорблять человека, который так много сделал для меня и этого места. Иди своим московским курицам объясняй, как из кого бабло качать. Тебя‑то уж доят по полной, не сомневаюсь. Только по себе не стоит людей судить.
— Ты сейчас серьёзно? — прищурился Павел. — Из‑за какой‑то бабищи неотёсанной?
— Абсолютно, — побагровел Андрей. — И не смей так Марию называть, а то я тебя самого так обтешу, что мало не покажется! Она… — он запнулся, не зная, как объяснить этому человеку, кем она была для него.
— Она — часть всего этого, — продолжил он уже спокойнее, но с твёрдой решимостью в голосе. — Того, что я начал понимать здесь. Того, что стало для меня важнее денег и всех этих московских игр. Уезжай, Павел. И больше не приезжай.
— Она хозяйка здесь, — наконец выдохнул он. — Больше, чем я.
Павел уехал — озадаченный и обиженный. Андрей остался один с тревожным пониманием: он сам и его старый мир больше не совместимы. Тот Андрей умер, распался на атомы, рассеялся в воздухе Большой Моси и превратился в пыль.
Москва вдруг стала казаться чем‑то ненастоящим, иллюзорным, бесполезным. В этот момент Андрей понял, что не хочет уезжать.
Наступила осень. Сад полыхал багрянцем и золотом. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь великолепие листвы, наполняли пространство чем‑то невыразимо сказочным.
Андрей с наёмными работниками приступил к сбору урожая: яблоки, груши, картошка, морковь… Мужчина никогда не думал, что процесс выкапывания из земли бурых или розовых клубней может приносить такое удовольствие. Было что‑то в этом процессе первобытное — и оттого душа наполнялась радостью.
Глядя на огромные кучи картофеля, разложенного на брезентовых полотнах, на наполненные яблоками корзины, на мешки с морковью, ожидающие приезда грузовых машин, Андрей набрался смелости и пригласил Марию на ужин. Не на крыльцо с чаем, не на летнюю кухню — а в дом.
Он сам накрыл стол, приготовил ужин из того, что выросло на огороде — как его учила тётя Варя, — и зажёг свечи. Они говорили обо всём и ни о чём. Разговоры эти были непринуждёнными, совсем непохожими на те, что происходили в первые месяцы их знакомства.
В какой‑то момент Андрей вдруг понял, что именно сейчас необходимо сказать нечто важное.
— Мария, — начал он.
— Не надо, Андрей, — женщина подняла на него свои лучистые серые глаза. — Ничего не говори. Я и так всё знаю.
— Что ты знаешь? — смутился он.
— Всё, — горько усмехнулась она. — Про завещание, про то, что твой срок истекает через месяц.
— Ну… Откуда?
— Мне рассказал обо всём тот человек, который приезжает в первых числах и всегда что‑то записывает, — призналась Мария. — Но меня это ничуть не удивило. В какой‑то мере я всё знала с самого начала. Было бы глупо думать, что ты всерьёз сюда приехал восстанавливать ферму.
Она помолчала, потом добавила чуть тише:
— Хотя, знаешь… То, что ты сделал за это время, — это уже больше, чем просто выполнение условий. Ты вложил в это место душу. И это видно.
— Так что я знаю: скоро ты уедешь навсегда, а я останусь. И ещё я знаю — то, что происходит между нами, это всего лишь иллюзия. Прекрасная иллюзия… — тихо произнесла Мария.
Андрей покраснел, вдруг осознав, что чувства его оказались взаимными. Но Мария точно так же боялась признаться в этом — и себе, и ему. И теперь было понятно, почему.
— Ты городской человек, Андрюша, — улыбнулась она так, что всё у него внутри сжалось. — Ты сюда не впишешься, как бы ни старался. Да, на время — пожалуйста, но не навсегда. Ты просто здесь нашёл передышку, пофилософствовал, пересмотрел на многое взгляды, но этого мало.
— А я… Я здесь живу, — продолжила она. — Это мой мир. Прости, мы с разных планет, и что бы ни делали, рано или поздно это развалится.
Её слова прозвучали как приговор. Андрей пытался спорить, говорил, что передумал возвращаться, что всё взвесил и понял: тут его место. Но Мария лишь качала головой.
— Ты провёл здесь всего год, да и тот неполный, — с грустью сказала она, глядя в окно, как работники грузят в машину урожай на продажу. — Да даже зиму нормальную не увидел. А зимы здесь обычно суровые — не каждый стерпит. А одиночество… Ты даже не представляешь себе, какое оно тут. Ты с ума сойдёшь, а потом возненавидишь это место — и меня.
— Да почему ты так думаешь? — с жаром спорил Андрей. — Дедушка же как‑то жил, и бабушку не ненавидел, и одиноким себя не чувствовал!
— Он здесь родился, — тихо сказала Мария. — Прости, мне нужно проконтролировать погрузку. Завтра по счетам всё обсудим — за урожай получится неплохие деньги выручить. А скоро ещё молочка пойдёт. И по яйцам с цыплятами я тоже уже договорилась.
Она ушла. Андрей снова остался один в тишине дома. Но если раньше он воспринимал эту тишину как врага, то теперь она стала частью его самого. Сердце гулко билось в груди. Мужчина слушал приглушённые звуки с улицы: крики грузчиков, шум двигателей газелей, а потом — тарахтенье отъезжающего «жигулёнка» Марии.
За два дня до окончания «ссылки» приехал человек, представившийся Игорем Петровичем. Теперь он не молча наблюдал за всем со стороны, как весь этот год, а прямо подошёл к Андрею и обрисовал ситуацию.
— Я вижу, что у вас всё получилось, — с ироничной усмешкой заметил он. — Могу только поздравить. Не каждый сумеет за столь короткий срок всё в порядок привести.