Андрей стоял на крыльце покосившегося деревенского дома и чувствовал себя беспросветно несчастным. Дождь, заставший мужчину ещё в райцентре, хлестал ему в спину, затекал за воротник, промокшей насквозь кожаной куртки. Воздух пах сырой древесиной, прелыми листьями и чем‑то совершенно неприятным для Андрея — землистым, с нотками коровьего навоза.
Мужчина зажмурился и снова с силой рванул на себя дверь. Доски жалобно заскрипели, но не поддались.
— Да чтоб тебя! — выругался Андрей.
— Зачем я вообще сюда приехал? Это же всё идиотизм…
Какое‑то время он безуспешно пытался войти внутрь, но отсыревшая дверная рама отказывалась выпускать из своих тисков с виду хлипкую дверную конструкцию. Андрей глубоко вздохнул, чтобы не потерять самообладание, — хотя, признаться, до нервного срыва оставался всего шаг. Попасть в дом было необходимо.
И сейчас мужчине, не привыкший сдаваться при виде трудностей, виделось всего три варианта, как это можно сделать.
Первый — залезть через окно. Андрей с тоской посмотрел на крошечные оконца с резными наличниками. Большая часть была заколочена досками. Можно было выбить стекло у одного из свободных. Но, во‑первых, без лестницы забраться в образовавшийся проём вряд ли бы получилось — да и можно было пораниться стеклом. Во‑вторых, если бы кто‑то увидел со стороны это действо — как прилично одетый парень лезет в окно заброшенного дома, — это вызвало бы немало вопросов. Глядишь, ещё бы и поколотили, пока Андрей объяснял, кто он и с какой целью лезет в дом. Знакомиться таким образом с местными в его планы не входило.
Второй способ выглядел куда разумнее — залезть через подвал. Лаз прикрывала хлипкая дверь на шпингалете, протиснуться через которую мог бы человек даже более крупный, чем Андрей. Вот только не было гарантий, что дверь в подвал из дома будет открыта. Да и перспектива перепачкаться в пыли и паутине, провалиться куда‑нибудь или напороться в темноте на ржавый гвоздь тоже выглядела сомнительно и доверия не внушала.
Ну и оставался третий способ — обойти дом сзади, через огород, и проникнуть через хозблок. Андрей смутно помнил, что позади коровника была какая‑то дверь, которую дед на ночь запирал на крючок изнутри. Сам он, будучи мальчишкой, когда спал на сеновале, по ночам часто спускался, отпирал этот крючок и выходил в огород — посмотреть на звёзды.
Чертыхаясь и проклиная всё на свете, Андрей спустился с крыльца и, погружая брендовые ботинки в грязь и мокрую траву, побрёл к огороду. Калитка запиралась на деревянную задвижку. Кое‑как мужчине удалось её повернуть. Казалось, всё в этом старом доме было против его присутствия, отказывалось пускать дальше двора.
Но Андрей не привык сдаваться. Да и то, что маячило впереди, заставляло закрыть глаза на все эти, пусть неприятные, но всё же мелочи.
Огород встретил мужчину тотальным запустением и неряшливой разрухой. Малинник разросся до неприличных размеров, поглотив несколько когда‑то больших старых теплиц, чьи уныло проглядывали сквозь густую растительность. Яблони, скорчившиеся, как нищие старухи, неприветливо поглядывали на незваного гостя. Под ногами хлюпала густая грязь, норовя затянуть Андрея в свою трясину. Мужчина ненавидел себя и всё вокруг, но всё же не отступал — и наконец добрался до цели.
Дверь поддалась легко, что даже удивило Андрея, уже смирившегося с враждебностью окружающей действительности. Он шагнул в темноту коровника и резко остановился. Внутри было так же холодно, как снаружи, но теперь хотя бы раздражающий дождь не мог дотянуться до дорогой кожаной куртки. Мужчина поёжился, встряхнул волосами и оглянулся.
Покрытый слоем слежавшегося сена пол, какие‑то ящики, старая поломанная мебель, лестница на сеновал…
«Всего год, — судорожно подумал Андрей. — Всего каких‑то 365 дней этой ссылки — и тогда деньги. Ради этого можно и потерпеть. Люди и ради меньших сумм на что угодно пойдут».
И всё же мой дед был тем ещё шутником… Условия завещания Ивана Степановича Боровкова, деда Андрея, были абсурдны и жестоки. Чтобы получить наследство, единственный внук должен был в течение года прожить в родовом гнезде — в деревне — и вести хозяйство.
Последнее подразумевало восстановление старинной купеческой усадьбы и прилегающих построек, возобновление активной фермерской деятельности — той самой, что когда‑то прославила семейство Боровковых на всю округу и подарила ему солидный капитал. Правда, владельцем этого самого капитала был непосредственно Иван Степанович.
Именно он вместе с матерью и женой в своё время сколотил состояние на крупном рогатом скоте, питомнике плодовых деревьев и выращивании каких‑то редких тюльпанов, чьи луковицы за баснословные деньги продавались за границу. Этот человек делал всё возможное, чтобы деревня не умирала: давал рабочие места, восстанавливал школу и больницу, помогал обездоленным.
Единственная дочь Ивана Степановича, мать Андрея — Ольга — интереса к сельскому хозяйству не проявляла. Поэтому, едва справив совершеннолетие, она сбежала от каторжного труда в город: поступила в колледж, а потом крайне удачно вышла замуж за преуспевающего адвоката. Иван Степанович сильно переживал, понимая, что вместе с ним погибнет труд всей его жизни.
И когда родился Андрюша, дед с юных лет пытался приобщить внука к своему образу жизни. Благо Ольга охотно отправляла мальчика погостить у отца в деревне.
Андрей плохо помнил то время — помнил только, что в деревне ему нравилось: походы с дедом на рыбалку, бег по засеянным клевером полям, ароматная картошка из печи, сладкие ягоды, глубокие чёрные глаза бурёнок и, конечно же, его излюбленный сеновал. Там так вкусно пахло — и там было невероятно хорошо спать после обеда, мечтая о чём‑то своём.
Всё резко закончилось, когда Андрею исполнилось 14 лет. Ольга крепко поссорилась с отцом после похорон матери — и больше в деревню он не ездил.
Прошло много лет. Как‑то так вышло, что с дедом Андрей почти не поддерживал общения — лишь поздравлял по праздникам да всё обещал как‑нибудь приехать. А потом закрутилась жизнь, и вспоминать о деревне стало просто некогда.
Два года назад Иван Степанович сильно заболел и перебрался в город. С Ольгой он так и не помирился, но с Андреем связь наладил.
Он часто приглашал внуков в свою не большую квартирку на окраине, где они пили чай. О своём родовом гнезде старик не вспоминал — было видно, как больно ему даются эти воспоминания.
Андрей тогда не понимал… А ведь Иван Степанович, по сути, вынужденно отказался от всего, что давало ему силы жить. Сам он больше не мог заниматься фермерством, но и чужим людям довериться не хотел. Так он распродал всю скотину, а дом заколотил, понимая, что вряд ли когда ещё туда вернётся.
Потом началась больничная жизнь. Иван Степанович кочевал из одного стационара в другой, отчаянно сражаясь со своим недугом.
Андрей не отворачивался, но каждый раз рядом с дедом ему становилось не по себе. И дело было не в болезни, а в навязчивой идее старика — восстановить ферму руками внука.
К тому моменту Андрей уже стал преуспевающим столичным арт‑дилером. Его жизнь состояла из вернисажей, выгодных контрактов с коллекционерами и галереями, изысканных женщин и не менее изысканных ужинов в ресторанах. Жизнь в деревне он и за жизнь‑то не считал.
«Да и кто бы в своём уме добровольно отказался от всех благ цивилизации, от комфорта, стильного лофта на набережной — ради копания в навозе?» — думал он.
Обижать деда не хотелось, поэтому Андрей просто молча кивал и неопределённо соглашался на абстрактный переезд, понимая, что сдерживать обещание не придётся.
Старику оставалось немного: несмотря на все старания врачей, болезнь не отступала, лишь крепче впиваясь в Ивана Степановича. По сути, счёт шёл на недели.
Боровков‑старший умер в середине марта, так и не вернувшись домой. Перед смертью он всё просил Андрея, чтобы тот уговорил врачей отпустить его в родную большую усадьбу. Но все только крутили пальцем у виска.
За день до своего ухода старик взял с внука обещание, что тот непременно поедет в деревню и заново там всё устроит. Конечно, Андрей согласился — хоть и не собирался никуда ехать. Огорчать дедушку перед смертью не хотелось, а в потусторонний мир он не верил, так что обещания давал без всяких угрызений совести.
А потом жизнь пошла своим чередом. Андрей, конечно, немного погоревал, но скорбь быстро испарилась в суете вернисажей, в жарких словах изысканных женщин, в блеске их платьев, в рёве двигателя люксового внедорожника, в огнях города, которыми он любовался из широких окон своего лофта.
Но жизнь любит равновесие. И тут с ней спорить бессмысленно. С этим фактом Андрей совершенно неожиданно столкнулся в день оглашения завещания своего деда.
Когда нотариус озвучил сумму на счетах старика, волосы на голове Андрея зашевелились.
«Это он на коровах и цветах столько сделал? — сглотнув слюну, подумал мужчина. — Ну это же невероятно, просто миллионы! Миллионы… Нет, это какая‑то ошибка».
Дед всегда жил скромно, на всём экономил — зато для других никогда ничего не жалел. «Я знал, что он не бедствует, а больше прибедняется, но чтобы так… Теперь я даже его понимаю, отчего он так страдал, когда больше не смог заниматься своим хозяйством.
Вот он — миллионер из глуши. Подумать только… И я — единственный наследник! Да, теперь заживу. Это же всё меняет. И квартиру больше снимать не придётся. Вообще себе можно ни в чём не отказывать. Да что уж говорить, я и свою галерею открою, и смогу всё поменять!»
Только вот поток мечтаний Андрея разбился о реальность.
Да, он был единственным наследником. Да, все дедушкины миллионы переходили к нему, включая недвижимость и землю. Но было лишь маленькое условие.
«Ерунда, — мысленно отмахнулся Андрей. — Собственно, для меня, давшего деду обещание, это вообще не должно было стать проблемой. Всего годик пожить в большой усадьбе, вести хозяйство, восстановить ферму, наладить там всё — сделать как было при здоровом Иване Степановиче, снова нанять людей…»
Сложность была в том, что в планы Андрея вся эта деревенская жизнь вот совсем никак не входила. «Это же год из жизни вырвать, да ещё и горбатиться на огороде и в коровнике…»
Но делать было нечего. Или пан, или пропал.
И Андрей, скрипя зубами, собрал пару сумок с вещами, закинул их в багажник своего внедорожника и отправился в большую усадьбу.
«Какое, к чёрту, хозяйство в XXI веке!» — с досадой подумал он, заводя двигатель.