Последняя часть
Последний вечер выдался особенным. Сидели в домике, придвинувшись поближе к печке, и никто не хотел говорить о том, что завтра разъезжаются.
Андрей, городской, развалился на старом стуле, ноги вытянул на скамейку, кружку с коньяком поставил на край стола. Сергей, степной, пододвинулся к печке, грел ладони, слушал, как дрова потрескивают. Иван, из маленького городка, устроился у окна, поглядывал на тёмную воду, на редкие звёзды, что дрожали в озёрной глади.
— Что-то мы всё о серьёзном, — сказал он, отрываясь от окна. — Давайте под конец чего-нибудь лёгкое.
— Анекдот, что ли, рассказать? — усмехнулся Андрей.
— Давай, — кивнул Сергей. — Только чтоб про охотников.
— Про охотников так про охотников, — согласился Андрей, потёр лицо и начал не спеша, с улыбкой:
— Едут два охотника по лесной дороге. Вдруг видят — на обочине мужик стоит, рюкзак, ружьё, усталый совсем, лицом заросший, глаза дикие. Остановились, спрашивают: «Ты чего, брат, заблудился?» А он отвечает: «Да нет, я тут медведя уже третьи сутки выслеживаю. Вот, вышел на трассу, может, кто подвезёт до деревни». Ну, охотники, добрые люди, говорят: «Садись, подбросим».
Сели втроём, поехали. Едут, разговорились. Мужик тот и говорит: «А я вчера такого медведя видел! Огромный, как шкаф, на задних лапах стоял, а в зубах — целую сосну держал!» Охотники переглянулись, один спрашивает: «А чего ж ты в него не выстрелил?» Мужик вздыхает: «Да как же, ребята, я ж без ружья был! У меня ружьё-то в машине осталось, а я за грибами отошёл. Вижу — медведь, хвать себя — ружья нет! Ну, думаю, лучше тихонько уйду, пока не заметил».
Едут дальше. Мужик опять: «А позавчера такую лосиху видел! Рога — метр от рога до рога, а сама — как корова, спокойная стоит. Я к ней крался, крался, прицелился...» Охотники навострили уши. «И что?» — спрашивают. Мужик разводит руками: «А патронов-то не оказалось! Дома забыл. Так и ушёл ни с чем».
Те молчат, едут. Через некоторое время мужик снова: «А третьего дня — такого глухаря! Сидит на суку, хвост распустил, поёт. Я ползком, ползком, уже руку тяну, чтобы приклад вскинуть...» Охотники уже напряглись: «Ну?!» Мужик виновато: «А ружьё-то у меня, оказывается, на предохранителе стояло. Пока снял — глухарь улетел. Вот такие дела».
Ну, охотники переглянулись, один другому шепчет: «Слушай, а может, у него и ружья-то нет?» Другой кивает: «Давай проверим». Останавливают машину, выходят. Говорят: «Слушай, мужик, а покажи-ка своё ружьё, а то что-то ты много рассказываешь, а стрелять — никак». Мужик вздыхает, открывает рюкзак, достаёт ружьё — новое, блестящее, дорогое, с оптическим прицелом, дерево резное. Охотники присвистнули. «Вот это да! А чего ж ты ни разу не выстрелил?»
Мужик смотрит на них, потом на ружьё, потом опять на них и говорит с таким простодушным лицом: «Так я ж охотник, а не стрелок. Мне главное — следы прочитать, зверя выследить, момент поймать. А стрельба — это уже техника. Вот вы, например, когда рыбу ловите, вы же её каждый раз вылавливаете?» Охотники замялись. Один говорит: «Ну, стараемся». «А бывает, что клюёт, а вы не вытаскиваете?» — «Бывает». «Ну вот!» — мужик довольно улыбнулся, спрятал ружьё.
Едут дальше. Подъезжают к деревне. Мужик вылезает, благодарит. Охотники трогаются. И тут один другому говорит: «Слушай, а ведь он прав! Мы тоже половину охоты на разговоры тратим, а стреляем редко». Второй задумался, кивает: «Видимо, настоящий охотник — не тот, кто много стреляет, а тот, кто много знает». И тут из кустов выскакивает заяц, прямо перед машиной. Охотник, который за рулём, хвать ружьё, выскакивает, стреляет — мимо. Второй тоже выскакивает, стреляет — мимо. Стоят, смотрят на удирающего зайца. И тут из машины раздаётся спокойный голос мужика, который уже ушёл было, но вернулся за забытой шапкой: «А я же говорил: главное — следы прочитать, момент поймать. А стрельба — это уже техника».
Все трое засмеялись. Смех получился лёгким, как раз таким, чтобы снять остатки ночной серьёзности. Андрей вытер глаза, Сергей покачал головой, Иван улыбался в свою кружку.
— Хорош, — сказал Сергей. — Охотник-философ.
— А что, — улыбнулся Андрей. — Может, и правда, главное — не дичь, а сам процесс.
— Как наша неделя, — добавил Иван. — Не в том дело, сколько подстрелили, а что были здесь.
Замолчали. На востоке, за озером, небо начало светлеть — сперва едва заметно, потом всё яснее, отливая нежно-розовым. Вода в озере тоже посветлела, стала перламутровой, и оттуда, с противоположного берега, потянуло утренней свежестью. Где-то далеко, уже над лесом, запела первая птица — робко, неуверенно, будто пробуя голос после ночного молчания.
— Ну, — сказал Андрей, поднимаясь и потягиваясь так, что хрустнули позвонки. — Вот и последнее утро.
— Не последнее, — поправил его Сергей. — В следующем году будет ещё одно. И через год. Пока живы.
— Пока живы, — кивнул Иван.
Они вышли на крыльцо. Воздух был прозрачным и чистым, как родниковая вода, и пахло от него мокрой травой, озером и чем-то ещё, неуловимым, что бывает только на рассвете в сентябре — какой-то особенной, щемящей свежестью, от которой хочется дышать глубже и не спешить. Ветер чуть шевелил воду, и по всему озеру разбегались мелкие серебряные блики, будто кто-то рассыпал горсть монет.
— Красиво, — тихо сказал Андрей.
— Это вам не заводские цеха, — усмехнулся Сергей.
— И не степь с ветрами, — отозвался Иван.
Они постояли ещё немного, слушая тишину — такую плотную, что казалось, её можно потрогать руками. Каждый думал о своём: Андрей — о том, как трудно будет завтра встать под будильник и идти на проходную; Сергей — о бескрайней степи, которая ждёт его за тысячу километров; Иван — о маленьком городке, где все всё про всех знают и где его ждут свои, домашние заботы. Но здесь, на этом крыльце, всё это было где-то далеко, не по-настоящему.
Потом вернулись в домик, собрали нехитрые пожитки. Никто не спешил, и от этой неторопливости было особенно спокойно на душе. Андрей проверил печь, закрыл заслонку. Сергей вынес пустые бутылки в мусорных мешках . Иван поправил занавеску на окне, оглядел комнату — всё ли на месте.
Через час машины стояли у крыльца, прогретые, готовые в дорогу. Обнялись по-мужски — крепко, коротко, без лишних слов. Городской похлопал степного по плечу, степной кивнул третьему, третий посмотрел на озеро, на посеревшую от рассвета воду, на старые сосны на противоположном берегу и сказал:
— До сентября.
— До сентября, — отозвались двое.
И разъехались. Каждый в свою сторону — в город, в степь, в свой маленький городок, где все друг друга знают. Но каждый вёз с собой в багажнике не только рюкзак с вещами, да нехитрые охотничьи трофеи, а ещё — эту тишину, и этот рассвет, и этот смех под утро, и понимание, что есть на свете место, где время останавливается, а дружба не требует слов.
Сентябрьское солнце поднялось над лесом, залило озеро золотом, и старый бревенчатый домик на берегу остался ждать следующего года. Ждать их троих. Своих.
А в домике, на столе, осталась лежать записка — кто-то из них, наверное Андрей, нацарапал карандашом на обрывке газеты: «Всё было хорошо. Спасибо, братцы». И троеточие после последнего слова, будто разговор не закончился, а просто взял паузу до следующего сентября.
-Конец-
