Часть 5
Следующий вечер выдался на славу. День провели в лесу — намаялись так, что к закату еле ноги волочили. Но к костру вышли все трое. Усталость была приятная, та, после которой тело гудит, а на душе легко. Сидели, грели ладони над огнем, слушали, как потрескивают сухие березовые поленья. Озеро за спиной дышало тишиной, и в этой тишине даже шепот был слышен за версту.
Снова у костра и долгие разговоры про одно, другое, анекдоты, шутки.
Потом Иван усмехнулся, почесал затылок и сказал:
— Ладно, я случай расскажу.
Он подвинул к себе кружку с остывшим чаем, отхлебнул, поморщился и продолжил:
— Было у меня дело. Работал я тогда с одним мужиком, Василием. Хороший мужик, душевный, но пил. Не то чтобы в запой, но регулярно, и всё мимо меры. Жена его замучилась, дети плачут, на работе уже коситься начали. И кто-то ему посоветовал: есть, мол, в одной глухомани бабка, кодирует от пьянки. Дело верное, люди ездят — помогает. Василий мой сначала ломался, а потом согласился. И меня попросил отвезти — сам за руль уже не мог, боялся.
— Ну и поехали, — вступил Андрей.
— Поехали, — кивнул Иван. — Выехали утром рано, затемно. Глухомань — страшное дело. Дороги разбитые, лес вокруг стеной, ни деревень, ни вышек сотовой связи. Часа три тряслись, к обеду добрались. Избенка маленькая, покосившаяся, огород заросший бурьяном, зато дымок из трубы вьется — живая. Василий мой вышел, перекрестился — он у нас верующий был — и говорит: «Ну, я пошел». А я ему наказ дал: «Спроси, говорю, у бабки, от курева не помогает? Тоже бросить не мешало бы». Он кивнул и в избу пошёл.
Иван помолчал, подкинул ветку в костер, глядя, как огонь облизывает кору.
— Я в машине остался. Сижу, жду. Час прошел, полтора. Наконец дверь скрипнула, выходит мой Василий. Идёт шатаясь, лицо белое как бумага. Подходит к машине, руки трясутся — холодные, как с мороза. Я ему: «Ты чего? Помогло?» А он губами шевелит, голоса нет. Потом выдавил: «Иди, — говорит, — она тебя ждет. От табака заговорит». Я удивился:
А он: «Иди, иди, она велела». И сел в машину, закрыл глаза. Молчит, не говорит ни слова.
— Ну, делать нечего, — продолжил Иван. — Пошёл. Избенка та, порог высокий, дверь низкая — пригнуться надо. Захожу — темно, в глазах сразу не привыкнуть. Пахнет травами и чем-то сладковатым, приторным, аж в горле першит. В углу лампадка теплится, мерцает, по стенам тени ходят. На лавке сидит старуха — маленькая, сухонькая, вся в морщинах, как печеное яблоко. Лицо темное, глаза острые, черные, вроде и слепые уже, а смотрят так, что насквозь видят. Сидит, что-то жуёт беззубым ртом, перетирает.
Иван понизил голос, и костер будто притих, слушая.
— Я шагнул, хотел поздороваться, а она рукой махнула: «Заходи, мол». И пальцем показывает: наклонись. Я опешил, стою. А она поднимается с лавки, маленькая такая, мне по грудь, и рот свой к моим губам тянет. Я отшатнуться хотел, да не успел. Она языком и губами — шлёп! — и засовывает мне в рот то, что жевала сама. Трава какая-то пережеванная, склизкая, с горечью и еще с чем-то непонятным. Я аж похолодел. А она пальцем погрозила: «Не выплевывай, пока в хате». И перекрестила меня — раз, другой, третий. И вытолкала на улицу.
Андрей и Сергей сидели не шелохнувшись, глядя на Ивана.
— Выскочил я во двор, — продолжал тот, — а во рту эта гадость, и меня как скрутило. Тут же, у крыльца, вывернуло. Отошел немного, сел в машину. Василий на меня глянул и отвернулся. Отъехали метров триста — меня опять вывернуло. Остановились. И так три раза по дороге. Василий молчит, я молчу. Домой приехали — оба никакие.
— И что, помогло? — спросил Сергей.
— Василию — да, — кивнул Иван. — Больше не пил. Вообще. Как рукой сняло. А я... — он усмехнулся. — А я с тех пор не курю. Вот так. Двадцать лет дымил, по две пачки в день, а тут — раз, и нет. Пробовал потом — тошнит, и всё. Даже запах табачный не переношу.
— А бабка та? — спросил Андрей
— А бабка, говорят, померла вскорости, — ответил Иван. — Местные сказывали, тяжелая была, много на себя брала. Но мне — спасибо. Не знаю, как это называется, магия там или что, а факт: не курю. И Сергей мой трезвый ходит до сих пор. Детей поднял, внуков понянчил.Он замолчал, покрутил пустую кружку, поставил на стол.
— Вот так, мужики. Не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Кто её разберет, эту магию.
В домике стало тихо. Только печка потрескивала, дрова оседали, выбрасывая снопы искр в печное нутро, да вода за стеной мерно плескалась о берег. Андрей долго смотрел на огонь, потом сказал негромко:
— Не спрашивай, откуда помощь придет. Придет — и ладно.
— Точно, — кивнул Сергей. — Главное, что помогает.
Иван налил себе чаю, добавил из кружки коньяку для тепла, отхлебнул.
Но спать никто не торопился. Сидели, думали каждый о своем, и чувствовалось в этой тишине что-то правильное, давнее, как сам этот домик на озере.
Ночь уже совсем опустилась на воду. В домике горела только керосиновая лампа под желтым абажуром — свет от нее падал теплым кругом на стол, оставляя углы в мягкой темноте. Печь изредка подсвечивала щели алым, будто внутри у нее было свое, тайное сердце. Разговоры про женщин, про судьбу, про бабок-шептух — всё это отзвучало, осело где-то глубоко, но не тяготило, а наоборот, согревало, как хорошо прожаренная картошка в печи.
За окном озеро дышало ровно, сливаясь с небом в одну черную гладь. Где-то на противоположном берегу, в темноте, прокричала ночная птица — и снова стало тихо. В домике потрескивали бревна, оседая после дневного тепла, и этот звук был таким знакомым, уютным, что казалось — время остановилось и ничего больше не нужно.
— Ладно, — сказал наконец Сергей, поднимаясь. — Завтра рано вставать. Пойду я спать.
— А я , — кивнул Андрей.
— А мне не одному же сидеть, тоже буду ко сну готовиться— отозвался Иван.
Разошлись. Кто-то еще долго ворочался, прокручивая в голове услышанное, кто-то заснул сразу, едва коснувшись подушки. Но всех троих объединяло одно чувство — спокойное, глубокое, какое бывает только здесь, на этом берегу, в этом домике, среди этих сосен и этой воды. Будто сама земля принимала их, убаюкивала, набиралась их бедами и взамен отдавала тишину.
А за стеной озеро все так же дышало, и старый бревенчатый домик хранил их сны до самого утра.
( продолжение следует)