Людмила Степановна вернулась домой из школы, и привычная усталость навалилась на плечи. Она скинула в прихожей разношенные туфли, сунула ноги в мягкие тапочки и прошла в комнату. В квартире было тихо.
В глаза бросился приоткрытый ящик стола, где в старенькой шкатулке хранились документы, фотографии Катюши и кое-какие украшения, которые она надевала только по большим праздникам. Шкатулка стояла на своем обычном месте, придавленная сверху стопкой квитанций. Людмила отодвинула бумаги, открыла крышку, и первое, что она увидела, была пустота на том месте, где лежала её золотая цепочка — тонкая, изящная, с небольшим кулоном в виде сердечка, которую она купила много лет назад на свою первую премию, когда стала мастером на заводе «Прогресс».
Цепочки не было! Людмила замерла, уставившись на пустое место, а потом перерыла всю шкатулку. Не было и всё!
Люда опустилась на диван, закрыла лицо руками. Плечи её затряслись в беззвучных рыданиях. Цепочку было жалко, конечно, жалко до слез. Это была не просто золотая побрякушка, а память о том времени, когда она была молодой, полной сил и надежд, когда она только начинала свой путь на заводе. Но больше, чем цепочки, Людмиле Степановне было жалко Олю. Потому, что когда человек начинает выносить из дома вещи и совесть его молчит — это уже пропасть, дно!
Людмила прождала Олю до полуночи, не смыкая глаз и прислушиваясь к каждому шороху. Она выпила уже три чашки кофе, и в голове пульсировала ноющая боль. Она ждала, и с каждым часом злость в ней нарастала.
Оля пришла, вернее, приползла, когда стрелки на часах показывали четыре часа утра. Людмила услышала, как в замке поворачивается ключ, как дверь открывается с трудом, и как в прихожую вваливается кто-то тяжелый, неуклюжий, спотыкающийся о собственные ноги. Люда встала с кровати и прошла в прихожую.
Оля стояла, прислонившись плечом к стене, и пыталась снять сандали, но руки её не слушались. Она, чертыхаясь сквозь зубы, никак не могла справиться. Волосы её растрепались, на лице, бледном, с синевой под глазами, застыло блаженно-отстраненное выражение. От неё разило перегаром так, что Людмилу замутило.
— Ну, наконец-то, — выдохнула Людмила. — Явилась, красавица. Ты хоть знаешь, сколько сейчас времени?
Оля подняла на неё мутные глаза, попыталась сфокусировать взгляд, но у неё плохо получилось, и она, икнув, пробормотала:
— Людмила Степановна... вы чего не спите? Поздно уже...
— Поздно, — согласилась Людмила, и в голосе её прорвалось то, что она сдерживала весь вечер. — Поздно, Оля. Очень поздно. Поздно для того, чтобы делать вид, что ничего не происходит. Поздно для того, чтобы надеяться, что ты одумаешься. Ты где была?
— Нигде, — буркнула Оля, отводя глаза. — С девчонками с почты... посидели немного...
— Какие девчонки, Оля? — голос Людмилы стал жестким. — После того, как тебя уволили с почты, там с тобой никто не общается. Или ты это забыла?
Оля молчала, втянув голову в плечи.
— Ты цепочку мою взяла? — спросила Людмила прямо, без обиняков.
Оля вздрогнула всем телом.
— Какую цепочку? — пробормотала она.
— Не надо, Оля, — обреченно сказала Людмила. — Не надо врать. Моя золотая цепочка, которую я купила на первую премию, лежала в шкатулке, а сейчас её нет. Ты её взяла. Продала? Заложила? Скажи мне правду.
Оля молчала, а потом вдруг затряслась в судорожных рыданиях.
— Я верну, — шептала она. — Я верну, Людмила Степановна, честное слово, верну. Я завтра же пойду, выкуплю, только дайте мне немного времени.
— На какие деньги, Оля? — Людмила покачала головой. — Где ты возьмешь деньги? Ты пропила всё, что у тебя было. Ты пропила семью, пропила дочь, пропила работу, а теперь начала пропивать чужое. Ты понимаешь, что это конец?
— Не конец, — упрямо огрызнулась Оля. — Я завяжу. Я сильная, я смогу. Вы только дайте мне шанс, еще один шанс. Я пойду на работу, я найду себе место...
— Перестань, Оля, — оборвала её Людмила. — Сколько я уже слышу эти обещания? Сколько раз ты мне говорила «завяжу», «исправлюсь», «больше никогда»? А потом я находила тебя пьяной в стельку в парке, в пивнушке, в подворотне. Сколько это будет продолжаться? Сколько я должна это терпеть? Я хотела тебя устроить в школу, мыть полы. Зарплата небольшая, но стабильная. Я договорилась, они согласились взять тебя. Ты обещала, что придешь, а сама не пришла. Даже не позвонила, не предупредила. А теперь я узнаю, что ты пропила мою цепочку. Что мне с тобой делать, Оля? Что мне делать?!!
— Я пойду в школу, — выпалила Оля. — Я завтра же пойду, я скажу, что заболела, я уговорю...
— Поздно, Оля, — перебила её Людмила. — Ты опоздала. В школу уже взяли другую женщину. А я больше не могу... Если ты не бросишь пить, ты должна уйти.
— Вы меня выгоняете? — вытаращила пьяные глаза Оля.
— Я не хочу тебя выгонять. Я не хочу, но я вынуждена. Потому что, если я этого не сделаю, ты убьешь себя у меня на глазах. Ты уже не человек, Оля. И я не хочу на это смотреть.
— Но я пойду завтра к Саше, — вдруг вспомнила Оля. — Мы договорились. Он привезет Настю в парк, завтра, в субботу. Я побуду с ними и, может быть, Саша меня простит.
— Как ты пойдешь на встречу с дочкой? — закричала Людмила. — Посмотри на себя, Оля! Посмотри на себя! Во что ты превратилась? Ты не можешь стоять прямо, ты не можешь говорить связно, ты не можешь даже вспомнить, где ты была сегодня вечером! Как ты пойдешь к Насте? Ты хочешь, чтобы Настя тебя такой увидела? Ты думаешь, Саша, который еле-еле разрешает тебе видеться с дочерью, он вообще подпустит тебя к ней в таком состоянии?
— Он разрешит, — упрямо сказала Оля, сжимая кулаки. — Он обещал. Я приду трезвая, я приду чистая, я покажу ему, что изменилась.
— Чем ты покажешь? — Людмила была безжалостна. — Своим перегаром? Хватит, Оля. Я больше не верю твоим обещаниям. И если ты завтра пойдешь к Насте, я хочу, чтобы Саша тебя к ней не подпустил. Потому что если пустит, ты сделаешь ей больно. Ты обязательно сделаешь ей больно. Ты не умеешь по-другому.
— Не смейте так говорить! — закричала Оля, рванувшись к Людмиле и схватив её за плечи. — Вы не имеете права! Вы чужая тетка, которая меня приютила! Вы мне не мать! Вы не знаете, что я пережила, что я потеряла!
— А что ты потеряла, Оля? — тихо спросила Людмила, глядя ей прямо в глаза. — Ребенка, которого ты сама бросила? Дочь, которую ты чуть не угробила? Совесть, которую ты пропила? Что ты потеряла, Оля? Скажи мне.
— Я потеряла всё, — прошептала Оля, и бессильно стекла нам пол. — Всё, Людмила Степановна. И мужа, и дочь, и дом, и работу. Я потеряла себя. Ещё тогда, в ту ночь, когда родила и бросила своего мальчика. С тех пор меня нет.
Людмила смотрела на Олю, сидящую на полу, плачущую, пьяную, потерянную, и в душе её снова пробивалась жалость. Та самая жалость, которая когда-то заставила её привести эту девчонку в свой дом. Но Люда понимала, что ни к чему эта жалость не приведет.
— Оля, ты должна уйти, — сказала она. — Я не могу больше... я устала. Я хочу жить спокойно, без твоего пьянства. Я тебя выгоняю.
Оля подняла на неё глаза, и в них, вместо мольбы, Людмила увидела злость. Тяжелую, беспросветную злобу.
— Ах так, — прошипела она, поднимаясь с пола. — Ах, вы меня выгоняете, Людмила Степановна? Да я сама уйду. И вы меня больше никогда не увидите. Никогда. Слышите? Никогда!
Она рванула дверь, шатаясь выскочила на лестничную клетку. Дверь с грохотом захлопнулась, и в подъезде затихли её нетвердые, шаркающие шаги. Людмила, оставшись одна, пошла на кухню за корвалолом.
***
В субботу Саша с Настей подошли к парку ровно в двенадцать. Парк был еще пустоват, ветер гнал по аллеям листья. Саша оглядывался по сторонам, высматривая знакомую фигуру, и всё время поглядывал на часы. Оли не было.
— Пап, а где мама? — спросила Настя, дергая отца за рукав и заглядывая ему в лицо своими большими, карими глазами.
— Она придет, доченька, — ответил Саша, стараясь, чтобы голос звучал бодро и уверенно.
Они ждали, гуляя по аллеям. Саша смотрел на часы, и с каждой минутой надежда таяла. Настя шла молча, держась за его руку, и иногда поднимала голову, чтобы посмотреть на отца.
— Она обещала, — тихо сказала Настя, когда часы на ратуше показали половину второго, и в её голосе было такое разочарование, что у Саши перехватило дыхание.
— Я знаю, доченька, — сказал он, приседая на корточки. — Но, наверное, у неё что-то случилось. Ты не расстраивайся, ладно? Мы с тобой погуляем, мороженого купим, на каруселях покатаемся. А мама придет в следующий раз. Обязательно придет.
— Я знаю, пап, — вздохнула Настя, как взрослая. — Мама опять выпила. Она всегда обещает, а потом выпивает и забывает. И не приходит. Я её жду, жду, а она всё равно не приходит.
Саша прижал дочь к себе, чувствуя, как перехватывает дыхание.
— Неправда, доченька. Мама тебя очень любит. Просто ей сейчас тяжело. Но она справится. Ты веришь мне?
— Верю, — шепотом ответила Настя.
В этом «верю» было столько надежды, что Саша, который сам не верил в то, что говорил, вдруг почувствовал, что, может быть, не всё еще потеряно.
Они подождали еще полчаса, но Оля не пришла. И когда стрелки на часах показали два часа, Саша взял дочь за руку и повел её к выходу.
— Пойдем, доченька, — сказал он. — Купим мороженого по дороге и пойдем к бабушке. Она нам ватрушек напекла.
— Хорошо, — кивнула Настя
Она шла, опустив голову, глядя себе под ноги.
***
А в это время Оля сидела в той самой пивнушке, куда они с Сашей заходили когда еще встречались и где она впервые попробовала пиво. Она сидела за столиком в углу, согнувшись, обхватив голову руками, и чувствовала, как всё тело трясет мелкой дрожью, как голова раскалывается, и как во рту пересохло так, что язык, кажется, прилип к нёбу.
— Нюр, — позвала она буфетчицу, которая стояла за стойкой и протирала стаканы. — Нюр, налей, пожалуйста. Я завтра отдам, честное слово, отдам.
— Знаю я тебя, — буркнула Нюра, даже не повернув головы. — Ты мне уже столько должна! Я тебе больше в долг не наливаю. Иди, проветрись, может, полегчает.
— Нюр, ну пожалуйста, — взмолилась Оля, и голос её, хриплый, срывающийся, прозвучал так жалко, что буфетчица на мгновение замешкалась.
— Нет, говорю, — отрезала она. — Иди, Олька, не позорься. Ты и так уже должна.
Оля сидела, вцепившись в край стола, и чувствовала, как внутренности трясутся. В голове, сквозь шум и гул, билась одна мысль: нужно похмелиться. Нужно, и всё тут. Потому что если она не выпьет сейчас, она умрет прямо тут.
Дверь пивнушки распахнулась, и в неё, с веселым смехом, ввалились двое молодых мужчин.
— Ольга! — заорал один, с копной светлых волос и мутными, веселыми глазами. — А мы тебя ищем по всему городу! Ты что, не помнишь нас? Мы же в парке познакомились, помнишь? Ты еще говорила, что дочку потеряла. Мы тебя угостили тогда, а ты пропала.
Оля смотрела на них, и сначала не могла вспомнить, кто это, откуда они. Но потом, сквозь туман, она вдруг вспомнила. Вспомнила тот вечер, когда она сидела на лавочке в парке, после того как потеряла Настю. И эти двое подошли к ней, позвали с собой, угостили, и ей стало легче.
— Помню, — прошептала она.
— Ну и отлично, — сказал мужчина и, подойдя к стойке, хлопнул по ней ладонью. — Нюр, нам три кружки. Мы давнюю знакомую встретили, надо отметить.
Нюра, покосившись на Олю, вздохнула, но поставила на стойку три большие кружки пива.
— Ну, давай, Ольчик, — сказал тот, что пониже, пододвигая к ней кружку. — За встречу.
Оля взяла кружку обеими руками и, не чувствуя вкуса, припала к краю. Пила жадно, большими глотками. С каждым глотком дрожь в её теле становилась слабее, головная боль отступала. Мир вокруг, только что серый, враждебный, начинал потихоньку обретать краски.
— Хорошо пошла, — одобрительно заметил светловолосый. — Давай, пей, не стесняйся. Сегодня мы тебя угощаем. Завтра ты нас.
— Завтра, — кивнула Оля, и в её голове, прояснившейся после первых глотков, уже начали формироваться мысли о том, как жить дальше.
Завтра она пойдет к Людмиле Степановне, извинится, пообещает, что больше никогда. Та, конечно же, простит, всегда прощает. Потом она найдет работу, будет копить, и когда-нибудь Саша разрешит ей видеться с Настей чаще.
Но вдруг, сквозь эту благостную картину, пробилась другая мысль. Сегодня суббота. Она должна была быть в парке, где её ждал Саша с Настей. Настя, наверное, расстроилась.
Оля зажмурилась, пытаясь отогнать это видение, но оно не уходило. Оно стояло перед глазами, как наяву: Саша с усталым, измученным лицом ведет Настю за руку, и Настя, маленькая, в своем новом пальто, оглядывается, ищет её глазами, надеется, что мама вот-вот выскочит из-за угла и закричит: «Настенька, я здесь!». Но мамы нет, и не будет, потому что мама опять выпила.
— Эй, Ольчик, ты чего? — светловолосый толкнул её в плечо. — Ты чего застыла? Пей давай. Тебе еще?
— Еще, — кивнула Оля.
Она осушила вторую кружку, и в голове, наконец, наступила благословенная дымка, в которой не было места ни Насте, ни Саше, ни Людмиле Степановне. Было только тепло, разливающееся по телу, и чувство, что всё не имеет значения.
— Слышь, Ольчик, — сказал вдруг тот, что пониже, наклоняясь к ней и понижая голос. — А ты что, из богатой семьи? Ну, или муж у тебя богатый был? Ты в парке тогда плакала, говорила, что у тебя сына украли, что он с богатым отцом живет...
— Заткнись, — зло перебила его Оля. — Не твое дело, понял? Не твое.
— Да ладно, ладно, — примирительно замахал руками мужчина. — Мы ж ничего, мы ж просто так. Ты не обижайся, Ольчик. Мы ж с тобой друзья.
— Не буду, — в голосе Оли появились льстивые нотки. — Вы налейте мне лучше третью.
Она пила, а мысли её теперь были о Севастьяновых. Они живут и ни в чем себе не отказывают, а они ведь должны ей. Отобрали у неё сына и теперь живут в роскоши, даже не задумываясь о том, что есть где-то его настоящая мать, которая всё потеряла. Они должны ей, и она возьмет с них. Она заставит их заплатить за всё. За её сына, за её жизнь, за её страдания.
НАЧАЛО ТУТ...
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...