— Уедешь — не жди, что вернуться дам! — Матрёна Степановна швырнула полотенце на стол так, что кружка с чаем качнулась и едва не упала. — Слышишь меня?!
— Слышу, мам. — Нюрка не подняла голову. Складывала свитер, аккуратно, углы к углам.
— Слышит она! — Мать прошла по кухне туда-обратно, тапки шаркали по линолеуму. — Весь дом брось, корову брось, огород — а она свитерок складывает! Умница!
— Корову Федосеевне отдай. Она давно просила.
— Федосеевне! — Матрёна остановилась. — Ты слышишь себя? Это наша корова. Наша. Бурёнка нас двадцать лет кормила!
— Девятнадцать.
— Что?!
— Девятнадцать лет. Не двадцать.
Мать схватила ту самую кружку и поставила обратно — с грохотом.
— Ты вот так. Вот так, значит. Отцовский дом, материнские слёзы — и уехать. В город. — Последнее слово она произнесла, как ругательство. — Там тебя ждут, что ли? Там хоть кто-то знает, что ты едешь?
Нюрка положила свитер в сумку.
— Тётя Зина знает.
— Зинка! — Матрёна всплеснула руками. — Зинка-то твоя в однушке живёт с кошкой и геранями! Куда ты к ней?
— На первое время.
— На первое время, — передразнила мать. — А потом? Работу нашла? Жильё? Или как всегда — сначала прыгнула, потом думаем?
Нюрка застегнула молнию. Взяла сумку. Поставила у двери.
— Мне тридцать восемь лет, мам.
— Знаю, сколько тебе лет!
— Тридцать восемь. Я здесь всю жизнь. Огород, корова, магазин через два дня, автобус раз в неделю. Витька Рогов на тракторе гудит под окнами — единственное развлечение. Я больше не могу.
— Витька хороший мужик!
— Мам.
— Непьющий почти!
— Мам, — Нюрка подняла глаза. — Я уезжаю завтра утром. Первым автобусом. Ты меня не остановишь.
Матрёна смотрела на дочь долго. Потом медленно опустилась на табуретку. Руки легли на колени — тяжело, устало.
— Значит, завтра.
— Да.
— И что мне с тобой делать.
Это был не вопрос. Нюрка и не ответила. Взяла чайник, налила матери ещё чаю — горячего, с паром. Поставила перед ней. Матрёна на чашку не посмотрела.
За окном смеркалось. Деревня затихала — сначала перестали лаять собаки у Петровичей, потом смолк трактор на дальнем поле. Осталось только, как тихо потрескивают дрова в печке.
— Поешь хоть перед дорогой, — сказала мать наконец. Тихо. Без злобы.
— Поем.
Нюрка не спала до двух ночи.
Лежала, смотрела в потолок — там, в углу, старое пятно от протечки. Она его помнила с детства. Ещё тогда казалось, что похоже на зайца. Сейчас просто пятно.
За стеной мать ворочалась. Скрипела кровать — раз, другой. Потом тишина. Потом снова.
Нюрка перевернулась на бок.
На тумбочке лежал телефон. Старый, с треснутым уголком экрана. Она открыла переписку с тётей Зиной.
Приеду завтра. Около трёх.
Зина ответила ещё вечером: Жду. Постелю на диване. Борщ сварю.
Борщ. Нюрка усмехнулась в темноту. Будто в городе борщ другой.
Она встала в пять. Мать уже была на кухне. Стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле. Не обернулась.
— Садись.
Нюрка села. Мать поставила перед ней тарелку — картошка с тушёнкой, хлеб, кружка с чаем. Села напротив. Смотрела, как дочь ест.
— Деньги взяла?
— Взяла.
— Все?
— Мам, мне хватит.
Матрёна поджала губы. Встала, полезла за холодильник — там, за трубой, был спрятан конверт. Положила на стол.
— Здесь три тысячи. Не спорь.
Нюрка не стала спорить. Взяла конверт. Положила в куртку.
Автобус гудел у колодца ровно в шесть пятнадцать.
Город встретил Нюрку запахом выхлопов и чужими спинами.
Она вышла на автовокзале, поставила сумку на асфальт, огляделась. Люди шли мимо — быстро, не глядя. Никто не посторонился. Какой-то мужик в куртке задел плечом, даже не обернулся.
Нюрка подхватила сумку и пошла к метро.
Тётя Зина жила на Щёлковской, пятый этаж, лифт через раз. Открыла дверь в халате, с кошкой на руках — рыжей, толстой, с видом полного безразличия к происходящему.
— Нюрочка! — Зина расцвела. — Худая-то какая! Ну заходи, заходи, борщ уже стоит.
Борщ и правда был. Нюрка ела молча, Зина говорила за двоих.
— Работу я тебе, может, и найду. Соседка Люда в бухгалтерии сидит, там декретница ушла. Ты же считать умеешь?
— Умею.
— Ну вот. — Зина долила ей борща. — А жильё — пока у меня. Места хватит. Мурзик не кусается, только царапается.
Мурзик с дивана смотрел на Нюрку с нескрываемым подозрением.
Люда из бухгалтерии оказалась женщиной короткой и деловой. Посмотрела резюме — Нюрка писала его ночью в автобусе, в телефоне.
— Опыт в торговле есть?
— Продавцом семь лет. И кассир, и приём товара, и отчётность.
— Деревенская?
Нюрка не отвела глаза.
— Деревенская.
Люда хмыкнула. Не злобно — скорее задумчиво.
— Ладно. Приходи в понедельник, поговорим с начальником. Обещать ничего не буду, но посмотрим.
Вечером Нюрка позвонила матери.
Гудки шли долго. Трубку взяли на пятом.
— Ну? — Матрёна сухо. — Доехала?
— Доехала. Всё нормально.
— Ага.
Пауза. В трубке был слышен телевизор — какое-то кино, голоса.
— Бурёнку Федосеевна забрала, — сказала мать. — Пришла с утра, сразу.
— Хорошо.
— Хорошо ей. — Пауза. — Есть хоть есть где?
— Есть, мам. Тётя Зина борщ сварила.
— Борщ, — повторила Матрёна. И помолчала. — Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Нюрка легла на зинин диван. Мурзик немедленно пришёл и улёгся на ноги — тяжёлый, тёплый. За окном гудел город. Не смолкал, не затихал — просто гудел, ровно, как большой живой механизм.
Нюрка смотрела в чужой потолок. Пятен не было.
Она не знала, хорошо это или плохо.
Понедельник начался с звонка матери в семь утра.
— Нюр.
— Мам, я собираюсь, не могу говорить.
— Нюр, ты это... — Голос странный. Не злой, не обиженный. Другой. — Витька Рогов вчера приходил.
Нюрка замерла с колготками в руках.
— Зачем?
— Спрашивал, когда вернёшься.
— Я не вернусь.
— Я ему так и сказала. — Пауза. — Он расстроился.
— Мам, мне правда некогда.
— Иди, иди. Звони вечером.
Она отключилась. Нюрка ещё секунду постояла, потом натянула колготки и пошла на собеседование.
Начальник отдела оказался мужчиной лет пятидесяти, усталым, с кофе в руке и стопкой бумаг под локтем. Звали его Геннадий Палыч.
— Значит, из деревни, — сказал он, листая её распечатанное резюме.
— Да.
— И чего вдруг?
Нюрка подумала секунду.
— Захотела по-другому.
Геннадий Палыч поднял на неё взгляд. Изучающий, без насмешки.
— По-другому — это хорошо. Берём на испытательный. Три месяца, потом видно. Устроит?
— Устроит.
— Жильё есть?
— Пока у родственницы.
— Пока — не постоянно. — Он поставил кружку. — У нас тут один мужик комнату сдаёт, в соседнем доме. Недорого. Хотите — познакомлю.
Нюрка не ожидала. Вот так — просто, без лишнего.
— Хочу.
Мужика звали Семёныч, комната была маленькая, с одним окном во двор, батарея грела через раз. Но своя. Нюрка обошла её по периметру — три шага туда, три обратно — и сказала:
— Беру.
Вечером она сидела на единственном стуле посреди пустой комнаты с телефоном в руке. За окном темнело, во дворе кричали дети, хлопали подъездные двери. Она набрала мать.
— Ну? — Матрёна взяла сразу.
— Взяли на работу. И комнату нашла. Снимаю.
Долгое молчание.
— Комнату, — повторила мать. — Маленькая?
— Маленькая. Зато моя.
— Зато твоя, — эхом отозвалась Матрёна. И вдруг, неожиданно, совсем другим голосом: — Нюр, ты там это... Замок проверь. И соседей посмотри сначала, какие люди. В городе всякие.
— Мам.
— Что мам. Говорю тебе дело.
— Ты не злишься?
Пауза. Долгая. За материнской трубкой слышно было, как тикают старые часы в коридоре — Нюрка их помнила с детства, ходики с кукушкой.
— Злюсь, — призналась Матрёна. — Злюсь, что уехала. Злюсь, что дом пустой стоит. Витька вчера опять приходил, между прочим.
— Мам, Витька Рогов — это не аргумент.
— Да знаю я! — Резко, но без настоящей злости. — Знаю. Просто... пусто тут. Бурёнки нет, тебя нет. Кошка Федосеевны орёт за забором — и всё.
Нюрка встала. Подошла к окну — внизу горели фонари, шли люди, ехали машины. Всё чужое. Всё незнакомое.
— Приедешь на Новый год? — спросила мать. Тихо. Почти просительно.
Нюрка прислонилась лбом к холодному стеклу.
— Приеду, мам.
— Точно?
— Точно.
Матрёна помолчала. Потом вздохнула — тяжело, из самой глубины.
— Ладно. Тогда я пироги испеку. С капустой, как ты любишь.
— С капустой.
— И с картошкой тоже.
— И с картошкой.
Нюрка улыбнулась — первый раз за эти три дня по-настоящему.
Три месяца пролетели быстро — быстрее, чем Нюрка ожидала.
Геннадий Палыч подписал приказ о переводе в штат в пятницу, в половину шестого, когда все уже расходились. Положил бумагу на стол, сказал только:
— Справляетесь. Продолжайте.
Нюрка взяла листок. Прочитала. Положила в сумку.
В коридоре её догнала Люда.
— Ну что, оформили?
— Оформили.
— Вот и хорошо. — Люда кивнула с видом человека, который в этом никогда не сомневался. — Пойдём, Семёныч именинник, чай пьём в бухгалтерии.
За чаем Нюрка сидела у окна. Батарея наконец починилась — грела нормально, ровно. За стеклом падал первый снег, мягкий, неторопливый. Ложился на карнизы, на крыши машин, на плечи прохожих.
Она достала телефон.
Мам, оформили в штат.
Мать не ответила сразу — наверное, телевизор смотрела, не слышала. Нюрка убрала телефон, допила чай.
Ответ пришёл через десять минут.
Вот и хорошо. Пироги уже ставлю. Тесто делаю с вечера. Приедешь — поешь нормально, а то небось на бутербродах сидишь.
Нюрка усмехнулась. Напечатала:
На бутербродах.
Мать прислала в ответ одно слово:
Худышка.
Снег всё шёл. Люда рассказывала что-то про свою племянницу, Семёныч смеялся, кошка — соседская, рыжая, забредала иногда в бухгалтерию — дремала на подоконнике.
Нюрка смотрела на снег.
Там, в деревне, он ложился иначе — гуще, тише, без фонарей и гула машин. Там сейчас мать месила тесто на кухне, тикали ходики в коридоре, за забором орала федосеевнина кошка.
Здесь — батарея грела, в кружке был чай, и в кармане лежал приказ о приёме в штат.
Нюрка не знала, какой снег правильней.
Наверное, оба.