Не родись красивой 169
В воротах уже собирался караул. За проволокой шевелился барак — там поднимали политических на работу.
Замок лязгнул. Двери барака отворились.
Люди выходили в серый рассвет, один за другим, запахивая на себе тонкие телогрейки. Мужчины. Только мужчины. Молчаливые, невыспавшиеся, с лицами, на которых уже лежала лагерная тень. Его, Колькины подопечные.
**
Через неделю место, которое в первый вечер показалось Николаю чужим, тяжёлым и словно вырезанным из другого мира, перестало пугать новизной. Не стало легче — просто всё понемногу встало на свои места. Лагерь уже не казался сплошной неразберихой из крика, шагов, замков и лиц. У каждого часа здесь был свой порядок, у каждого человека — своё место, у каждого движения — свой смысл. И Николай, сам того не заметив, тоже вошёл в этот порядок.
Подъём был затемно, хотя ночи стояли ещё недлинные, августовские. В бараке охраны сперва кто-нибудь ворочался на нарах, глухо кашлял, потом открывалась дверь, врывался холодный воздух и вместе с ним — голос старшего:
— Подъем.
Николай поднимался сразу. За неделю тело привыкло к раннему часу, к сырому полу под босыми ступнями, к ремню, который надо было подтянуть одним движением. Он уже не оглядывался по сторонам, не прислушивался тревожно, как в первые дни. Всё делал молча, споро: натягивал сапоги, оправлял гимнастёрку, пил горячий, чуть дымный чай, если успевали вскипятить, и выходил во двор.
Август в Сибири был обманчив. Днём воздух ещё грелся, на солнце даже становилось мягко, пахло сухой травой, дымом и лесом. Но ночью земля стыла, к утру доски под ногами отдавали сыростью, а над болотистыми низинами поднимался белёсый туман.
Из этого тумана медленно проступали бараки, проволока, столбы, контора, караулка — будто лагерь каждое утро собирался заново из сырого воздуха и молчания.
Николая чаще ставили не на вышку, а на внутреннюю службу. Он стоял у ворот, участвовал в утреннем выводе, в вечернем приёме колонн, сопровождал заключённых на работы. Это стало его делом.
С утра он считал тех, кого выводили из мужских политических бараков, — по пятёркам, по рядам, по списку. Потом шёл сбоку колонны, винтовка на плече, глаза на людях. К полудню менялся, возвращался в лагерь, помогал при складе, у караулки. Вечером снова был пересчёт, замки, команды, тяжёлое захлопывание дверей.
За неделю он уже запомнил многих в лицо, хотя и старался не думать об этом. Старика с редкой бородкой, который всегда кашлял в кулак и всё равно держался прямо. Худого, очкастого, с городскими руками. Молчаливого широкоплечего мужика, в котором сразу угадывался деревенский. Он не знал их имён — да и не положено было знать, — но узнавал шаг, поворот головы, привычку смотреть под ноги или, наоборот, в сторону леса. От этого становилось беспокойно. Пока люди были просто серой массой, служить было легче. Когда начинали различаться лица, внутри что-то мешало. Он старался не запоминать лиц.
Лагерь забирал человека целиком. Нужно было быть внимательным, не пропустить сговор или что-то чуть уловимо - необычное, не ошибиться в счёте, не прозевать приказ. От этого голова к вечеру делалась тяжёлой и как будто пустой. И всё же иногда, особенно к ночи, когда в бараке стихали разговоры и только печка потрескивала в темноте, мысли возвращались.
Он думал об Ольге. Где она? Что с ней? О доме. Дом вспоминался короткими, неожиданными вещами: как на крыльце гремело ведро, как пахла сырая земля после дождя, как летом в избе дольше держался свет. Эти воспоминания приходили сами, без спроса, и так же быстро уходили. Иногда он думал о том, надолго ли их здесь оставили. Иногда — о людях за проволокой. Не о том, виноваты они или нет: к этим вопросам он уже приучил себя не лезть. Но всё равно в голове шевелилось смутное, неудобное чувство: слишком уж многие из этих политических были не похожи на тех, кого прежде представлял себе Николай, когда слышал слова «враг» или «контра». Больше всего его тревожила именно эта непохожесть. Она не давала устроиться внутренне так же спокойно, как устроилась лагерная жизнь снаружи.
Гришка это чувствовал. Вечерами, когда выпадала свободная минута и можно было сесть у барака на лавку или прямо на брёвна у стены, он иногда толкал Николая локтем и говорил:
— Ты всё думаешь.
Николай отмахивался:
— А ты, выходит, нет?
— А чего тут думать? — отвечал Гришка, но сам после этого тоже надолго замолкал.
Ели охранники просто, но сытнее, чем заключённые. Утром — хлеб, чай, иногда каша, если кухня успевала. Днём — щи или баланда погуще, перловка, редко кусок мяса. Вечером — опять каша, хлеб, чай. Всё было без вкуса, без домашнего тепла.
Спал крепко, хотя первые ночи сон был рваный. Просыпался от каждого шага за дверью, от лязга затвора, от кашля в бараке. Теперь усталость брала своё. Зато иногда под утро просыпался раньше команды, лежал и слушал. За стенами барака было ещё темно, только ветер шевелил что-то на крыше да снаружи проходил часовой. В эти минуты лагерь казался особенно тихим, почти мирным, и от этой тихости веяло чем-то нехорошим: будто всё затаилось перед новым днём.
Осуждённые жили тяжелее — в тесноте, в нужде, в голоде. Внутри бараков — длинные нары в несколько ярусов, узкий проход, тёмные углы, сырое дерево, тяжелый запах пота, пыли, мокрой одежды, старой соломы. Спали бок о бок, почти без расстояния друг между другом. У каждого — свой угол на нарах, миска, кружка, какие-то тряпки, иногда узелок с тем, что осталось от прежней жизни.
Утро у них начиналось ещё суровее, чем у охраны. Подъём — быстро, почти рывком. Вывод. Перекличка. Потом работа — валка леса, расчистка, таскание брёвен. К вечеру люди возвращались серые от усталости, с опущенными плечами, в грязных телогрейках. И всё равно среди них держалась какая-то упрямая человеческая остаточность: кто-то отряхивал на себе одежду, будто это ещё имело значение; кто-то делил хлеб ровно, не жадничая; кто-то поддерживал в строю слабого. Николай видел это и невольно запоминал.
Август для заключённых был последним месяцем, когда не мучил холод. Земля ещё поддавалась лопате. В лесу пахло смолой и сухой хвоей. Вечерами над лагерем долго стоял свет, и небо не сразу темнело. Но даже этот остаток лета не делал жизнь заключенных легче.
Иногда в час вывода Николай замечал, как заключённые на мгновение задерживают взгляд на жёлтых верхушках берёз за проволокой или на низком августовском солнце. Смотрят не долго, украдкой, и тут же снова опускают глаза. И он понимал: даже здесь, в этом лагере, человек всё равно цепляется взглядом за то, что напоминает о вольном мире.
К концу недели Николай уже знал свой день наперёд почти по часам. Знал, когда откроют ворота, когда вернётся колонна, когда у Гришки смена, когда на кухне разложат вечернюю кашу. От этого всё становилось привычным.
**
Письмо пришло к вечеру, когда Николай уже вернулся с работы и сидел в бараке, устало вытянув ноги. День выдался тяжёлый, как все здесь: ранний подъём, крик команды, сырой, тяжёлый воздух, чужие лица, которые успели стать не ближе, но привычнее. Он уже почти перестал ждать от жизни чего-то неожиданного. Здесь всё шло по одному кругу: подъём, служба, счёт, барак, сон. И потому, когда в дверях появился солдат из канцелярии и, щурясь в полумрак, спросил:
— Миронов кто?
Николай не сразу понял, что речь о нём.
— Ну я, — отозвался он, поднимая голову.
Солдат шагнул ближе, протянул конверт.
— Тебе письмо.
Николай даже не взял его сразу. Посмотрел, будто ослышался. Письмо. Ему. Здесь. В этой глуши, где дни тянулись одинаково, где человек понемногу отвыкал от самого простого человеческого счастья — услышать своё имя не по списку, не по команде, а просто так, для него одного.
— Мне? — переспросил он тихо.
— А кому ж ещё, — усмехнулся солдат. — Миронову письмо.
Гришка, сидевший неподалёку, сразу оживился, подался вперёд:
— Ну-ка, от кого?
Николай быстро протянул руку. Почерк узнал сразу. Кондрат.
Продолжение.