— Разговор у меня к вам есть, молодёжь, — загадочно произнесла тётка мужа, Вера Андреевна, когда мы с Никитой пришли к ней в гости.
Когда она позвала нас на обед, я сразу поняла, что всё это не просто так.
— Бабушка Зоя наша совсем уже плоха, уход ей нужен, — начала она, едва мы сели за накрытый стол. — Я бы и сама рада к ней переехать, да не уживёмся мы с ней под одной крышей. Проходили уже, спасибо, больше не хочу.
Никита внимательно посмотрел на тётку.
— Понятно, тёть Вер. От нас-то вы чего хотите?
— Я слышала, у вас с жильём проблемы?
Никита вздохнул.
— Ну, не так, чтобы прям проблемы… Жить есть где, но своё хочется. Мы вот ипотеку хотели оформить на прошлой неделе, в три банка подавались. И везде от ворот поворот. Официальных доходов, говорят, маловато.
— Ну вот, а я знаю, как вашу проблему с жильём решить, — Вера Андреевна многозначительно улыбнулась.
Я невольно придвинула стул поближе. Жилищный вопрос для нас был темой болезненной. Ипотека казалась единственным выходом, но и она превратилась в недосягаемую мечту.
— Мы вас внимательно слушаем! — сказала я. — Что за вариант?
— В общем так, — Вера Андреевна перешла на шепот. — Вернёмся к бабушке твоей, Никита. Я всех родственников обошла, всех обзвонила. И что вы думаете? Никто не может сейчас за ней ухаживать! У кого работа, у кого понос, у кого золотуха, у кого дача. Один эгоизм кругом. Вот я и подумала: а что если вы к бабуле переедете? Тем более ты, Алинка, не работаешь сейчас, насколько я знаю?
Я немного растерялась.
— Работаю я, Вера Андреевна. Только удалённо. Дома, за компьютером.
— Ну вот и славненько! — всплеснула руками тётка. — Это же идеальный вариант! Будешь и работать, и за бабулей нашей приглядывать. А вечером Никита тебе помогать будет, когда со своей работы вернётся. Квартира у неё большая, трёхкомнатная. Все поместитесь. А я ей аккуратно напомню, когда она будет завещание писать, кто за ней в нелёгкое время присматривать вызвался.
Она подмигнула нам и так искренне улыбнулась, что у меня в голове не возникло ни единого подозрения. Да и какие могли быть причины не доверять тёте Вере? Никита её обожал. Когда его отец — брат Веры — бросил семью, оставив мать Никиты одну с шестилетним пацаном, именно Вера Андреевна примчалась на помощь. Она одна не дала Никите забыть корни. Благодаря ей он не утратил связь с роднёй по отцовской линии, хотя сам отец за все эти годы ни разу не позвонил.
— Ну что, молодёжь? Возьметесь? — ещё раз спросила тётка.
Никита посмотрел на меня, в его глазах читалась надежда. Трёхкомнатная в центре… Это был шанс, который выпадает раз в жизни.
— Ну, если Алинка не против… — протянул он.
— А я что? — я пожала плечами, пытаясь скрыть радость. — Бабушка твоя. Тебе и решать. Но я готова, если это поможет.
На том и порешили. Уже на следующей неделе мы упаковали свою нехитрую жизнь в коробки, освободили съёмную квартиру и торжественно въехали к бабушке Зое.
Квартира действительно была шикарной, хотя и немного запущенной.
А бабушка Зоя оказалась на удивление простой и приятной. Никаких капризов, про которые намекала тётя Вера, я не заметила. Мы быстро нашли общий язык: я обустроила себе рабочее место в гостиной, а бабушка часами могла сидеть в кресле рядом, наблюдая, как я стучу по клавишам.
Пока Никита пропадал на работе, я стала для бабы Зои главным слушателем. Она рассказывала про многое из своей довольно интересной жизни. Но самое главное, центральное место во всех её воспоминаниях занимала Любочка.
Люба — внучка бабушки Зои, дочка той самой тёти Веры и, соответственно, двоюродная сестра Никиты. Я видела её всего один раз, мельком, на каком-то семейном юбилее года три назад. Яркая, холёная, настоящая красотка из тех, что знают себе цену. Никита говорил, что она уехала в столицу карьеру строить. Работала там то ли в банке, то ли в рекламе, была вечно занята. Личная жизнь у неё, правда, не клеилась — в свои тридцать с хвостиком оставалась одна.
— У нас в провинции она бы давно себе мужика нашла, — ворчала иногда Вера Андреевна по телефону.
Так вот, этой Любочкой баба Зоя мне все уши прожужжала.
— А Любочка моя, бывало, прибежит из школы, портфель в угол — и сразу к плите, за блинами моими. Блины у меня выходили тонкие-тонкие, прозрачные, — вспоминала бабушка, перебирая свои лекарства. — Она ведь всё детство у меня провела. В этой самой комнате, где вы сейчас спите, её уголок был.
Я смотрела на неё и кивала. Из рассказов выходило, что Любочка была не просто внучкой, а ангелом во плоти. И самая умная, и самая красивая, и самая заботливая.
— Каждые выходные мне звонит, — хвасталась Зоя Павловна. — Всё обещает приехать, да работа не пускает. Очень важная она там особа. Без неё там всё развалится.
Я слушала эти оды «золотой внучке» и ловила себя на странном чувстве. С одной стороны, было радостно за бабушку, что у неё есть такая любимица. С другой — становилось немного обидно за нас с Никитой. Мы-то были здесь, рядом. Я каждое утро варила ей овсянку, следила за давлением, читала вслух газеты, когда у неё уставали глаза. Никита по вечерам и выходным почти не отходил от бабушки.
А Любочка была мечтой. Прекрасным далёко, которое любили просто за то, что оно существует где-то там, в сиянии московских огней.
— Вот увидишь, приедет Люба — она тебе понравится, — говорила бабушка, засыпая после обеда. — Она у нас особенная.
Я улыбалась, укрывала её пледом и возвращалась к своему ноутбуку.
Однажды баба Зоя сидела в своём любимом кресле и держала на коленях тяжеленный альбом с фотографиями.
— Вот посмотри, Алинка, — она указала на пожелтевший снимок девочки с огромными бантами. — Это Любочка моя в первый класс пошла. Форма на ней так ладно сидела, загляденье! А вот здесь она в пятом… Ой, озорная была! Все коленки сбитые, всё с пацанами наперегонки. Прямо как я в молодые годы! Один в один характер мой — кремень, своего не упустит.
Я подсела поближе, разглядывая фото. Люба действительно была эффектной даже в детстве.
— В столице сейчас моя Любочка. Бедненькая… — вздохнула бабушка, и в её глазах блеснула слеза. — Тяжело ей там одной-то. Жильё дорогое, начальники злые, а она у меня натура тонкая, хоть и боевая. Ну ничего, я же всё понимаю. Уйду я скоро на тот свет, срок-то мой на исходе… Продаст Любочка квартиру мою, сама копеечку накопит ещё, да и возьмёт себе что-нибудь достойное там, в столице. Я уже и завещание написала. Давно. Всё ей. Всё любимой! Иначе и быть не может.
Я замерла. В голове эхом пронеслись слова тёти Веры: «Я ей напомню, когда она будет завещание писать, кто за ней в нелёгкое время присматривал».
А бабушка продолжала водить пальцем по фотографии. Она реально не понимала, что мы с Никитой здесь не просто из альтруизма. Для неё существовала только одна планета в этой вселенной — Любочка.
В ту ночь я долго не могла уснуть. Слушала, как сопит Никита, и злость душила меня. «Значит, нас тут нет и быть не может?» — крутилось в голове.
На следующий день я решила провести небольшое расследование. Пока бабушка дремала, я залезла в соцсети и списалась с Оксаной, дальней родственницей Никиты, которая всегда была в курсе всех семейных передряг.
«Алин, вы чего, серьёзно не знали? — писала Оксана, приправив сообщение кучей смайликов. — Про эту квартиру уже лет пять легенды ходят. Баба Зоя на Любке помешана. Она ещё когда в силах была, всем заявила: «Моё гнездо — только для Любаши». Она в ней себя видит, такую же шуструю. Теперь все знают: за Зоей ходить — это работа за «спасибо». Вот никто и не ломится. А Люба ей только на день рождения открытки и шлёт, знает, что и так всё её будет».
Картина сложилась. Оказалось, что все — абсолютно все! — были в курсе. И тётка Вера, мать этой самой Любочки, и её старшая сестра, и даже папаша Никиты. Все знали, что квартира достанется «столичной штучке».
Именно поэтому никто не хотел ухаживать за бабушкой. Никто не хотел тратить свои силы, время и нервы на человека, который тебя даже в планах не учитывает. И сама Любочка не рвалась — а зачем? Завещание в кармане, а судна выносить и давление мерить пусть дурачки будут. Вроде нас.
Вечером, когда Никита пришёл с работы, я не выдержала. Выложила ему всё — и про слова бабушки, и про переписку с Оксаной.
— Вот так, Никит, — закончила я, глядя, как он медленно опускается на стул в кухне. — Нас просто использовали как бесплатную рабочую силу. Вера Андреевна так красиво пела, а сама просто пристроила мать в надёжные руки. А потом она просто разведёт руками: «Ой, ребятки, ну я же не знала, что мама такая упрямая! Она сама так решила!» И ведь формально она будет права.
Никита долго молчал, глядя в окно.
— Если честно, я даже не знаю, что сказать, — наконец выдохнул он. — Обидно, конечно. Очень. Я ведь уже думал, вот она — жизнь началась. Свой угол…
Он тяжело вздохнул и посмотрел на меня.
— Съедем сразу, как только ты скажешь, Алин. Хватит из нас дураков делать.
Я задумалась. Посмотрела на своего мужа.
— А знаешь что, Никит… А давай мы… не будем съезжать.
— В смысле? Ты хочешь и дальше за Любочку батрачить?
— Да и хрен бы с ней, с этой квартирой, — я решительно мотнула головой. — Зато, пока бабушка живая, нам снимать жильё не придётся. Представляешь, какая экономия? Так можно и на первоначалку для ипотеки скопить.
Никита задумался. Видно было, как он переваривает мою идею.
— Да, но за ней же ухаживать придётся!
— Ну и что? Я так посмотрела, ничего запредельно сложного в уходе за ней нет. Тем более я с ней неплохо лажу, если ты не заметил.
Никита вдруг слабо улыбнулся.
— Заметил. Она вчера говорила, что ты оладьи жаришь почти как её Любочка. Только сахара меньше кладешь. Значит, остаёмся?
— Значит, остаёмся, — твёрдо сказала я. — Но теперь будем копить, откладывать каждую копейку.
Мы остались. И знаете, на душе даже как-то полегчало. Когда ты не ждешь награды, пропадает это чувство ожидания и страх, что тебя обделят. Мы продолжали заботиться о бабе Зое. Я всё так же варила ей кашу и слушала бесконечные истории про идеальную Любочку.
Да, обидно, конечно, что так с квартирой вышло — жильё в таком районе на дороге не валяется. Но, с другой стороны, мы и без этого оказались в выигрыше. Мы получили время и возможность встать на ноги. А то, что мы при этом досматриваем старого человека, которому действительно больше не на кого опереться… Ну, будем считать это жирным плюсиком в нашу кармическую копилочку. В конце концов, совесть у нас будет чиста, в отличие от тех, кто сейчас сидит в столице и ждёт своего «наследства».