Глава 34. Прощание
Лыков уехал из безымянной деревни кержаков и пропал на десять дней. Уничтожение банды Бардадыма не было рядовой полицейской операцией. Коллежскому асессору пришлось прибыть в Читу для объяснений с военным губернатором Забайкальской области. Важный генерал требовал доказательств, свидетелей и открыто сожалел, что какой-то залётный столичный прощелыга похозяйничал так по-свойски в его вотчине. Если бы не оберегавшее Лыкова высочайшее поручение, ему пришлось бы туго за побоище, которое он учинил на заимке Свищёва. Но по телеграфу очень своевременно пришло «именное благоволение»[174], и дискуссия по поводу границ полномочий и методов расследования сразу прекратилась.
Зато начались бесчисленные протоколы: осмотра, допроса, опознания, изъятия… Была вскрыта огромная преступная организация, имевшая своих членов в Благовещенске и Иркутске. Хищения с казённых приисков были только началом. Далее шла выделка фальшивой монеты из украденного золота, и затем её сбыт — тут-то и начиналось самое интересное. Многие солидные с виду купцы, а также некоторые банки (и не только сибирские) оказывались в это замешанными; следы вели даже в Москву и Варшаву! Плеве срочно выслал в Читу летучий отряд для проведения полного расследования, а пока Алексей воевал в одиночку.
Ходить во главе полицейских сил по кишащему каторжниками Забайкалью значило бы погубить навсегда «демона» Лыкова, и ему пришлось обстоятельно изменить внешность. Алексей сбрил бороду, оставил «солдатские» усы и наклеивал бакенбарды, дабы закрыть приметный шрам на щеке. Волосы он перекрасил в цвет воронова крыла и слегка завил. На нос нацепил очки с простыми стёклами, и даже научился с умным видом протирать их замшевым лоскутом… Только полицмейстеры и нижне-карийский пристав Закс-Гладнев, ставший его правой рукой в расследовании, знали подлинную фамилию сыщика. Александр Витальевич оказался на поверку, в изменившихся условиях, отличным полицейским офицером, инициативным и умным. Лыков всерьёз подумывал о том, как бы переманить его в Петербург.
Параллельно с выкорчевыванием преступной империи Бардадыма Лыков уничтожил и «этапную цепочку» Лобова. Людей Анисима Петровича без лишнего шума переводили в отдалённые тюрьмы, ревизоры областного присутствия наводили порядок в учёте. Также была перекрыта граница с Манчжурией и отставлены от службы продажные чины пограничной стражи. Сменили и начальника районного жандармского управления — за недогляд; полковник Потулов срочно заболел.
За всеми этими многочисленными и ответственными делами Алексею некогда было думать о Хогешат; он и не думал, а просто помнил о ней каждую секунду. Вареньку Нефедьеву, нижегородскую сироту и богачку, забыл совсем — и сам этому удивлялся. А чеченку помнил и мучался, и радовался, что дел сейчас так много. Первое время он ещё надеялся, что девушка вылечит Якова и потом придет к нему, скажет: «А теперь я твоя». Но куда придёт? К сыщику в командировке, который даже имени своего часто не имеет? А ещё он убил её старшего брата — на Кавказе это делает их отношения невозможными. Самое же главное: Алексей помнил, как она лечила Челубея; так хлопочут только возле любимого человека. Рослый красавец Недашевский, умный, образованный, с печатью благородного происхождения на лице, затмит в девичьем сердце трёх таких, как Лыков, и тут ничего не поделаешь… Это уже было с Виктором Таубе и Ольгой Климовой, и так, видать, будет всегда. В иную минуту Алексей даже грозил кулаком в зеркало своей заурядной физиономии.
И наконец — он обещал Богу, что сам отойдет в сторону, если Хогешат вытащит Якова с того света!
Сведя все эти соображения воедино — он пробирался тогда с отрядом казаков верхами к манчжурской границе — Лыков смирился, и ему стало легче. Чтобы ещё более полегчало, он стал выискивать в Хогешат недостатки. Вот когда она ходит, у неё чуть подрагивают щёки! Не потому, что она полная — нет, тонкая, стройная, но имеется такая особенность. В других женщинах Алексея это раздражало, в Хогешат казалось милым пустяком. А женится он на ней, попривыкнет — что тогда?
Или ещё: привезёт он её к матушке в Нижний Новгород — вот, мол, жена моя, чеченка, и братец её. Мусульмане и дети гор. Прошу любить и жаловать. То-то матушка обрадуется… Да и вообще: какие там жёны? Он, Лыков, с восемнадцати лет под пулями да ножами ходит не переставая, и долго ещё будет ходить, если повезет. А начнёт его дома супруга ждать, глядишь, научится службой манкировать, от опасностей отлынивать… Нет! с его ремеслом лучше быть одному!
С таким настроением и возвращался Алексей к староверам. Был великий двунадесятый праздник, Рождество пресвятой Богородицы.[175] В такой день хотелось чуда, и в замотанной лыковской душе теплилась слабая надежда: вот сейчас он подъедет, а Хогешат выбежит на крыльцо, подойдет, немного смущаясь, а потом обнимет, и так станет ему хорошо…
Чуда, конечно, не произошло. Случилось то, что и должно было случиться: розовый, очевидно выздоравливающий Челубей сидел на постели и сжимал в своём кулачище хрупкую ладошку чеченки. Сразу было ясно, что всё у них уже сладилось.
Увидев Лыкова в новом обличьи — без бороды, в очках и жгучим брюнетом — влюбленная парочка опешила. Алексей, серьёзный и даже суровый, сел, взглянул на Челубея; тот сразу набычился, ответил ему таким же взглядом исподлобья. Чует, гад, что девку увёл у друга; совестно…
— Мне уйти? — спросила напряжённым голосом Хогешат, сразу почуяв, что готовится какое-то важное объяснение.
— Останься; тебя это тоже касается. Ты уже догадался, Яков, кто я на самом деле?
— Автоном сказал — ты к приставу уехал. Потом пропал на десять дней. А теперь этот маскарад. Они хотят арестовать тебя за Бардадыма?
— Нет, меня не хотят арестовать. Я сам кого хочешь могу арестовать… Я — чиновник особых поручений Департамента полиции в чине коллежского асессора. «Демон», засланный в банду Лобова по личному повелению государя. Сыщик.
Челубей поверил сразу и отшатнулся к стене, словно от удара. Но вскрикнул от боли — резкое движение было ему ещё не по силам. Он потрогал осторожно рану, а сам при этом, не отрываясь, смотрел на Алексея. Тому было в этот момент необычайно трудно; он чувствовал себя словно бы предателем.
— Ты — сыщик, и пришел теперь за мной, — утвердительно и покорно произнес Недашевский. — Меня засадят в кутузку?
Хогешат молча прижалась к нему, словно утешая, что не бросит и пойдёт на каторгу следом, как пошла за братом; при этом она смотрела на Лыкова со страхом и неприязнью.
— Нет, что ты, — живо ответил Лыков. — Как я могу засадить тебя в кутузку? Ведь мы же как братья. Невозможно! Мне придётся пойти на служебное преступление — я уже решил. Но вам нужно уехать из России. Навсегда. Мы никогда более не увидимся; я приехал проститься.
Выговорив всё это одним духом, Алексей посмотрел на влюблённую парочку и печально улыбнулся им обоим.
— Куда уехать? — хрипло спросил Челубей, явно не веря тому, что его не собираются арестовывать.
— В Америку. Отсюда она ближе, чем Европа. И потом — будет следствие. Замышлялось цареубийство. Спокойно жить вам позволят только за океаном, а в Европе департамент вас достанет. Слушайте меня внимательно. Завтра я выступаю в Петербург — мои дела здесь закончены. Пристав Нерчинского района уведомлен мною, что ты, Яков, мой агент, а брат и сестра Алибековы важные свидетели. Он доставит вас под охраной в Благовещенск и вернётся; слежки за вами там не будет. Как только здоровье позволит — сразу уезжайте во Владивосток. Садитесь там на первый же пароход, и Бог вам в помощь. Езжайте втроем с Имадином. Паспорта у нас остались, шесть штук, вам их хватит.
— Было семь, — встревожился Челубей. — И ассигновка одна исчезла, пока я без памяти лежал.
— Это я забрал и паспорт, и ассигновку; отдал Саблину.
— Его ты тоже отпустил? — обрадовался Челубей. — Сыщик хренов — всех отпускаешь!
И рассмеялся, как ребенок. Вот теперь поверил…
— Молчи, дурак, а то передумаю, — цыкнул на него Лыков, и повернулся к девушке. — Прощай, дорогая, милая моя Хогешат; я всегда буду тебя помнить.
— Я тоже всегда буду тебя помнить, Алексей, и молиться за тебя, каждый день, — серьезно ответила чеченка. — Всю жизнь. Ты настоящий кьонах — достойный человек… Я не встречала таких людей никогда. Спасибо за всё, что ты для нас сделал.
— Уезжайте поскорее, пока мои начальники не спохватились. Оставаться в России вам нельзя, и на Кавказе тоже сыщут. Увы, здесь я ничем не смогу вам помочь.
— Я понимаю. Яша был здесь преступником. Но в Америке он начнет жизнь честного человека. Богаты не будем, а сыты будем… И с нами Имадин — втроем легче.
— Да, — несколько уныло поддакнул Недашевский, — придется освоить какое-нибудь ремесло. Буду ходить на службу каждый день, с десяти до шести. А по субботам пить пиво… Впрочем, я могу поступить там в их армию и стать наконец офицером! Это я люблю — у меня получится! Генерала к старости выслужу. Американского…
— Вот, это вам на первое время, — Лыков выложил из дорожной сумки в ноги Челубею увесистый кожаный мешок. — Я конфисковал у Бардадыма… Тут тридцать пять тысяч золотом. Свищёвский чекан: монеты фальшивые, а золото настоящее. Там не отличат; обменяете по курсу. Ассигновок от Лобова осталось на сорок тысяч — тоже забери себе. Подъёмные; пригодятся для обустройства.
И весь оставшийся вечер они провели вместе: сначала втроем, потом подошёл Имадин. Пили вино, говорили об Америке, Лыков рассказывал о себе. Чеченец подарил ему на память свою пуленепробиваемую бурку. Было сладостно-печально, и немного жалко себя, и чуть-чуть он завидовал Челубею…
Слегка захмелев, Лыков сказал Недашевскому:
— Перестань, наконец, сомневаться в себе. Ты же серьёзный, достойный человек, а сам до сих пор в этом не уверен. Выпрямись в свой настоящий рост!
— Таким, как ты, я никогда не стану.
— Не надо быть таким, как я. Будь самим собой. И не ленись, не бойся будней, не беги от них на поиски приключений. Не живи по правилу: что мне соха — была бы балалайка! Будни — это и есть жизнь; а каждый день жизни — подарок, данный нам Богом. Когда поймёшь это, перестанешь бояться и начнёшь жить. Ходить на службу, растить детей, ожидать потом внуков…
— Я помогу Яше полюбить простую жизнь, без стрельбы и лёгких денег, — уверила Алексея Хогешат. — Он станет счастливым человеком…
Утром дедушка Патермуфий под диктовку Лыкова написал письмо «купцу Анисиму Петровичу Лобову». В нём он рассказал: умирающий от болезни раб Божий Яков просил перед смертью передать, что поручение хозяина через Елизвоя он получил и исполнил. Но «известный вам человек» оказался ловок и силён: Елизвоя списал, а Якова заразил смертельной болезнью, прежде, чем сам преставился. Выполняя последнюю волю упокоившегося, он, Патермуфий, сообщает эту грустную весть хозяину и пересылает то, что только и осталось от раба Божьего Якова — залитый кровью паспорт Нерчинской управы, по которому Челубей уехал в Сибирь. Ещё раньше Алексей, от имени Патермуфия, отправил Лобову телеграмму, в которой сжато описывал свою и Недашевского гибель.
Потом состоялось окончательное прощание. Они с Яковом обменялись нательными крестами, став, таким образом, крестовыми братьями. Лыков обнял напоследок всех троих, поблагодарил гостеприимных и верных кержаков, и уехал на запад. Хогешат так и не поцеловала его при расставании. Он уверил себя: это потому, что ей так же трудно, как и ему, скрывать свои чувства; вот и держится из последних сил. Думать эдак было утешительно и почти не больно.
По пути на запад Алексей заглянул в Томск к Щастьеву. Тот получил уже штабс-капитана; наладилось и материальное положение. Столовые и порционные деньги плюс казённая квартира не сделали Платона Серафимовича сибаритом — из-за большой занятости он смог встретиться со столичным чиновником и почти приятелем, только поздно вечером. Рассказал, что Кандыба находится под следствием и, видимо, будет отставлен без пенсиона. Бывший царь и бог Томской пересылки очень болезненно переживает своё падение и потихоньку спивается. Больше всего его угнетает невозможность пороть арестантов… Щастьев жалел своего бывшего начальника и хлопотал ему пенсию третьего разряда второй степени по пониженному классному чину; просил и Алексея замолвить слово в департаменте. Австрийский шпион Зарудный теперь уже в Жиганске, в Якутии, катает тачку. Дело турецкого аскера Махмед-бея находится в четвертом департаменте Сената на пересмотре, и должно ожидать его скорого возвращения наконец домой. Труп людоеда Никифорова нашли в отхожем месте со следами насилия. Счастливчик Загадашников опять смог договориться с фортуной — удачно бежал и до сих пор не пойман. Богатый скопец из лазарета приходил с пачкой банкнот; ныне он в Горном Зерентуе. Нет и Прова Суконкина: умный Плеве решил отделить его от уголовных арестантов раз и навсегда, и засунул во внесудебном порядке без срока в Суздальскую монастырскую тюрьму. Видимо, договорился с обер-прокурором Синода Победоносцевым. А за остальным — служба и служба; зима на подходе, продохнуть некогда…
Утром Алексей поехал дальше, по знакомым тропам среди мёртвых унылых болот. Была уже дождливая серая осень. Вместе с ним, еще из Усть-Кары, увязался и Сулалейка. Сыщик подарил ему последний паспорт и сто рублей денег. Старый бродяга добрался с коллежским асессором до Казани и поселился там у родни, а сыщик сел на пароход до Нижнего.
Сутки Лыков пробыл дома: помог сестрице деньгами к свадьбе, послушал матушкины жалобы на здоровье, зашёл к старику Каргеру. Не удержался — повидался и с Варенькой Нефедьевой, на которой хотел было жениться ещё в восемьдесят первом году. Сердце теперь было занято другой девушкой, но Варенька осталась так же хороша, умна и к Алексею весьма расположена. Эх, кабы не её деньги… Могла бы быть славной спутницей жизни; а нищему к таким свататься негоже!
Рассупониваться было нельзя — начальство торопило с возвращением. Проездом в Москве Лыков посетил флигель на углу Моховой, передал Надежде Ламановой прощальную записку от Челубея. Слез её видеть не смог; сбежал при первых всхлипах. Ну, служба…
Глава 35. Урок великому князю
Когда взволнованный Благово принес Енгалычеву расшифрованную телеграмму от Лыкова, тот как раз дочитывал показания отставного артиллериста Дегаева. На лице начальника разведки застыла брезгливая гримаса, как будто он по служебной необходимости копался рукам в дерьме…
Пробежав текст телеграммы, Енгалычев зло и сильно шмякнул кулаком по столешнице:
— Етишкин арбалет! Значит, всё-таки Владимир Александрович. Любимый брат…
Генерал и сыщик долго молчали, потом генерал с тоской в голосе спросил:
— Как ему об этом сказать?
— А как не сказать?
Опять помолчали. Наконец Енгалычев кликнул адъютанта, спросил чаю с бергамотом и стал рассуждать:
— Ладно, Паша — сопли в сторону. Задумано неплохо. Гвардия пойдет за своим корпусным командиром, а армейскую кавалерию, в которой столько недовольных «драгунской реформой»[176], он подкупит реставрацией прежних порядков. Что мы имеем? Доказательного — ничего. Челубей имени великого князя не называл; да он его и не знает. Детально извещён только Лобов, ибо он мог ввязаться в это висельное дело лишь получив гарантии из первых рук. Если мы арестуем твоего «короля», он назовет нам под протокол своего августейшего конфидента?
— Ни за что. Иначе он не стал бы тем, кем стал. Лобов всех меряет ниже себя и нас с тобой, Иван, тоже. Этот человек находится уже на самом дне пропасти; ниже падать просто некуда — а ему там комфортно… Там, на дне, своя мораль, особенно в том, что касается сотрудничества с властью. Проиграть можно, сдаться нельзя!
— Понятно. Кто ещё доподлинно знает об участии великого князя в заговоре? Судейкин. Взять его, сукина сына, и прижать к стене!
— А чем ты его прижмёшь, Иван? — возразил Благово. — Прямых улик против него в этом деле нет. С Владимиром они, скорее всего, договорились так: Судейкин всё придумал и предложил, а князь молча кивнул. То же и с англичанами: там, где можно не договаривать до конца, уславливаются с полуслова и ждут, как пойдет дело. Чтобы в случае чего иметь возможность сказать: а я здесь при чём? Георгий Порфирьевич не дурак, чтобы подписывать себе смертный приговор признанием в причастности к подготовке цареубийства. Даже письменным показаниям Дегаева, что подполковник подбивал его взорвать министра внутренних дел, наверху могут не поверить; а уж насчет великого князя… Но есть один человек, который весьма осведомлен о нашем деле.
— Да. Пан Збышко-Загура. Я, кстати, выяснил кое-что о его родословной. В бою 29 июня 1863 года около деревни Лявково была рассеяна шайка мятежников под командой Августа Шимкевича; сам он при этом был убит. Настоящая фамилия того Августа — Загура.
— Отец?
— Старший брат.
— Так что же — обычная месть?
— Сейчас узнаем. Ротмистр Несвицкий!
Вошёл молодой офицер — спокойный, подтянутый, с аннинским темляком на эфесе сабли.
— Доставьте сюда этого поляка из Охранного отделения, но — тихо и аккуратно.
Ротмистр звякнул шпорами и вышел. Генерал и сыщик сели за чай и обсудили заодно судьбу сэра Адриана Хинтерроу, а так же тщательно продумали, как поступить с Лобовым и его командой. Договорились, что начальник Главного штаба генерал-адъютант Обручев испросит разрешение императора на внесудебное решение этого вопроса, а затем обьяснится с графом Толстым. Вся операция будет проведена силами военной разведки, без участия полиции. Попутно будет одобрено государем и, следовательно, легализовано перед министерством сотрудничество Благово с Военно-Учёным комитетом.
Примерно через час в дверь постучали, и Несвицкий втолкнул в кабинет закованного в наручники поляка. Злой, лицо покрыто красными пятнами, галстук уехал на спину… Увидев Енгалычева, арестованный неожиданно успокоился, даже усмехнулся и смотрел теперь на всех уже высокомерно-презрительно.
— Смотри, Паша — перед нами настоящий шляхтич, — недобро сощурился генерал. — Гонор — вот главное национальное богатство Ржечи Посполитой. Лях и умирает, а ногами дрягает…
— Да. А унижать связанного человека — вот любимое занятие русских генералов, — отрезал Збышко-Загура. — Потому, как безопасно — в морду не дадут.
И Енгалычев сразу осёкся.
— Вы знаете, за что вас сюда доставили? — спросил у поляка Благово.
— Не имею понятия. Точно не ошиблись? Я коллежский советник, старший делопроизводитель Петербургского Отделения по охранению общественного порядка и спокойствия.
— А заодно английский шпион, подготовляющий цареубийство в сговоре с великим князем Владимиром Александровичем руками бандитов Лобова и Пересвета.
Збышко-Загура застыл, как от удара, но уже через секунду его лицо приняло безразличное выражение; он сел без разрешения на стул.
— Как видите, мы знаем всё. И про вашего начальника подполковника Судейкина. И про сэра Адриана. Даже про поручика Громбчевского, такого же, как вы, предателя. Планам вашим не суждено сбыться, Загура. Выражаясь проще — всё кончено.
Поляк молча и равнодушно смотрел в стену.
— По законам Российской империи за приготовление к цареубийству полагается смертная казнь через повешение, — вступил в разговор Енгалычев. — Вы можете спасти себе жизнь — тюрьмы, понятно, не избежать, но жизнь! слышите? жизнь ещё можно сохранить. Если дать полное признательное показание. Особливо про великого князя.
— Я человек поржёндный… как это по вашему? порядочный. Знал, на что шёл и приму то, что заслужил по вашим законам. А показаний никаких от меня не получите!
— Вы действительно готовы умереть? — в упор спросил Благово. — Вот так, без дураков? За честолюбца Судейкина, негодяя Владимира Александровича Романова?
— Я думал, вы умнее, господа, — брезгливо скривился поляк. — Плевал я и на них, и на вас. На всю вашу немытую Россию. Я готов умереть за свободу моей любимой Польши, и будьте спокойны — сделаю это достойно. Когда-нибудь — пусть я до этого не доживу — поляки сбросят русский хомут со своей шеи. Еще лет двадцать, много тридцать, и это случится. Вы погубите себя сами. Извне Россию не победить, но в этом и нет нужды: вы, русские, сделаете всё за нас. Те силы, что убили Александра Второго, восстановят своё влияние. Ведь опасны не они, террористы-одиночки; их можно перебить. Опасно общество, в котором не модно быть патриотом. Опасны ваши дураки-либералы, которые обаяние царского имени вымазывают в грязи прозападных идей. А когда они раскачают народ… О! Вот тогда всё и случится. Народ перережет либералов, а заодно и вас, охранителей трона, и примется делить богатства. Поровну, по-русски, ха-ха… А мы, финны, кавказцы — просто заберём свои вещи и уйдем жить своим домом. Без вас и вашего грязного народа. Главные враги России — сами русские; вам даже не нужно помогать, достаточно просто не мешать.
— Что ж, значит, вы готовы умереть, — констатировал Енгалычев, на которого страшные предсказания Збышко-Загуры не призвели ни малейшего впечатления. — Признаться, не удивлён. Красиво умирать, желательно на публике — это единственное, что поляки умеют делать хорошо. Вот методично и упорно трудиться, созидать, медленно-медленно, часто по колено в дерьме возводить просторный светлый дом — это не шляхетское дело. Вам бы чего побыстрее… Жить, пане Збышко, народы, как и люди, должны по средствам. Россию, верно, победить нельзя; поэтому она и ведет себя, как великая держава. Имеет на это право! А если вашу Польшу все, кому ни лень, извините за выражение, двести лет пользовали как хотели — так то вина не наша, а ваша. И вести себя в сообществе наций следует сообразно своему реальному весу. Не может карлик во всем быть равен великану — так не бывает. А вы мечтаете о том, чего не может быть по определению, воняете на весь мир про русский хомут на вашей шее, и красиво умираете. Ещё любите резать русских солдат спящими, сдирать кожу с пленных… Это по вкусу карликам, это тешит их карликовое самолюбие. И вообще — хватит болтать! Показаний не будет?
— Что ж, значит, вы готовы умереть, — констатировал Енгалычев, на которого страшные предсказания Збышко-Загуры не призвели ни малейшего впечатления. — Признаться, не удивлён. Красиво умирать, желательно на публике — это единственное, что поляки умеют делать хорошо. Вот методично и упорно трудиться, созидать, медленно-медленно, часто по колено в дерьме возводить просторный светлый дом — это не шляхетское дело. Вам бы чего побыстрее… Жить, пане Збышко, народы, как и люди, должны по средствам. Россию, верно, победить нельзя; поэтому она и ведет себя, как великая держава. Имеет на это право! А если вашу Польшу все, кому ни лень, извините за выражение, двести лет пользовали как хотели — так то вина не наша, а ваша. И вести себя в сообществе наций следует сообразно своему реальному весу. Не может карлик во всем быть равен великану — так не бывает. А вы мечтаете о том, чего не может быть по определению, воняете на весь мир про русский хомут на вашей шее, и красиво умираете. Ещё любите резать русских солдат спящими, сдирать кожу с пленных… Это по вкусу карликам, это тешит их карликовое самолюбие. И вообще — хватит болтать! Показаний не будет?
Поляк улыбнулся молча и презрительно.
— Несвицкий!
Вошел ротмистр.
— Устроить несчастный случай. Ну, там… дышлом в висок, или ограбили-зарезали; сами решите.
Оставашись одни, генерал и сыщик долго молчали. Первым заговорил сыщик:
— Согласись, это вызывает уважение.
— Вызывает, безусловно. Человек готов отдать жизнь за идею, и идея эта — независимость его Родины. Но для нас он враг. Жаль, ей-Богу, жаль; могли бы быть добрыми соседями.
— Нам придется оттуда уйти, рано или поздно. Россия словно заглотила в себя инородное тело, и оно теперь распространяет вокруг себя яд. Ни нам не по вкусу, ни им. Когда-нибудь Польша разорвёт нам брюшину и выйдет наружу; вот только выживет ли после такой операции Россия?
— Перестань пророчить и философствовать. Ты понимаешь, что он соскочит? У нас на него ничего нет, ничего! Судейкин, Лобов, этот польский герой — мелкие фигуры; мы разделаемся с ними легко. А вот князь… Но кое-что достанется и ему — об этом я позабочусь!
Генерал-адъютант Обручев и генерал-майор Енгалычев прибыли во Владимирский дворец в девять часов утра. Бало ещё рано, тихо и пусто; за окнами просыпалась Нева, по коридорам мрачноватого дворца расходились полотёры.
Великий князь встретил визитеров в обыденном мундире, с шейным Владимиром с мечами и с Георгием 3-й степени. Ему только что позвонил государь и велел принять посетителей, которые передадут его личное устное повеление. Хозяин дворца был встревожен, но пытался не подавать вида.
Весь разговор проходил стоя.
— Ваше высочество, — начал Обручев, — известны ли вам такие фамилии: Судейкин, Збышко-Загура, Хинтерроу, Лобов?
— А в чем, собственно, дело, генерал?
— Это не мой вопрос, ваше высочество; это вопрос его величества.
— Ах, да; он мне телефонировал… Извольте: с подполковником Судейкиным я иногда встречаюсь по службе моей командующим гвардией и округом; прочие фамилии мне неизвестны.
— Неизвестны?
— Да, неизвестны.
— И по поводу концессии на реке Шал-Тэ вы ни с кем не говорили?
— Какой реки, генерал?
— И Кашгарию ни с кем не делили в последнее время?
— ?
— И дом нумер семь в Упразднённом переулке никогда не посещали?
— Адъютант! — крикнул Владимир Александрович. — Ко мне!
Тот час же распахнулась дверь и вошёл подполковник Воейков. Обручев повернулся к нему и рявкнул, как ротный командир на плацу:
— Пошёл вон!
И Воейков пулей вылетел обратно в приёмную.
— Ваше высочество, нам всё известно, — ровным голосом начал Енгалычев. — И не только нам, но и… Доказательств, конечно, никаких; в этом отношении вы можете быть совершенно спокойны. Но его величество распорядились заменить ваш состав адъютантов. Полностью. А так же весь ваш малый двор. Полностью. И штат прислуги. И штаб Гвардейского корпуса. И штаб Петербургского военного округа в полном составе. От себя хочу добавить, что это навсегда. Мы состаримся и уйдём в отставку; состарятся ваши новые адъютанты; вымрет прислуга. Но для вас ничего уже не изменится. Я или мой преемник всегда будем знать обо всём, даже, извините, о том, как у вас с пищеварением. Чтобы впредь было невозможно то, что вы посмели замыслить. Честь имею!
Генералы высокомерно, с презрением кивнули и молча вышли, грохоча по паркету сапогами. В приемной застыл растерянный подполковник Воейков с телефонной трубкой в руках.
— Войдёшь через пять минут, — приказал ему Енгалычев. — Пора тебе в строй, ох, пора… Как раз освободилась вакансия батальонного командира. На Мангышлаке.
Снял с вешалки шинели с папахами — свою и Обручева, и они ушли, одеваясь на ходу.
Глава 36. Зачистка
Хинтерроу вышел из «Золотого якоря» в первом часу ночи в игривом расположении духа. В обед он выиграл в собрании «жёлтых» кирасир четыреста рублей у флигель-адъютанта Чингиз-хана (потомка!), а за ужином договорился с певичкой Анхен о встрече завтра в номерах Геростратова. Извозчика у входа не оказалось, почему-то, ни одного. Выругавшись, сэр Адриан пошёл по набережной Фонтанки на биржу, раскуривая по пути сигару. Вдруг чья-то крепкая рука схватила его за воротник и втолкнула в подворотню. Три рослые фигуры со всех сторон обступили англичанина, прижали к стене и бесцеремонно обыскали. Отобрали часы, бумажник и серебряный папиросник, да ещё и дали в ухо, чтобы не кочевряжился.
— Запонки посмотри… и булавку на галстухе, — хрипло посоветовал левый. Тот, что держал Хинтерроу за грудки, дыхнул на него сложным амбрэ табака, водки и лука, и зашарил по манишке. Вдруг отошла туча и луна, пробившись в подворотню, осветила лица «дергачей». Сэр Адриан увидел бородатых, свирепого вида субъектов, и даже разглядел приметный шрам на щеке главаря.
— Всё, Серёга, он нас срисовал! — зло прошептал тот, что справа. — Говорил тебе — башлык намотай; так лень!
— Гля, а он иностранец, — выдохнул левый, — эдак нас всех за Бугры пропишут.
— Не пропишут, — угрожающе отрезал главарь, двинул плечом, и лезвие ножа уперлось англичанину в кадык. Он было дёрнулся, но его крепко держали за руки.
— Серый, может, не надо? Следствие начнут…
— Я те дам «не надо», еловая башка! При ём такие финажки — враз заложит. А так — не заложит…
Хинтерроу почувствовал, что острое лезвие стало медленно входить ему в гортань. Он пытался закричать, но ему зажали рот. Мочевой пузырь англичанина самопроизвольно опорожнился, в глазах полыхнуло красным, и вся его жизнь в один миг промелькнула в мозгу, отчаянно сопротивляющемуся безысходности и неотвратимости смерти. Конец! ему конец! Господи…
— Эт-т-та что такое! — неожиданно раздался с тротуара властный голос. — Немедленно прекратить!
Лезвие, словно нехотя, отстранилось, громилы чуть отступили, но рук не убрали.
— Ты, твое благородие, шёл бы отседова, — недобро ощерился на отважного господина главарь, — не ровен час, и тебя забрызгает. А мы уж доделаем, чево решили!
— Я тебе не «благородие», а «ваше превосходительство», сукин ты сын! — рявкнул неизвестный и смело шагнул в подворотню. — На каторгу торопишься? Соскучился уже?
— Серёга, — громким шёпотом сказал хриплый, — остынь покуда. За генерала много дадут; не режь!
Начавший приходить в себя Хинтерроу с удивлением узнал в своём внезапном спасителе генерала Енгалычева.
— Отойдите, я с ним поговорю! — повелительно сказал тот, и «дергачи» неожиданно покорно отошли на несколько шагов, но там остановились и далее не уходили, смотрели.
— Сэр Адриан, я вижу, вы меня узнали.
Англичанин молча кивнул, косясь затравленно на бандитов.
— Помните, на Пасху я говорил вам, что Петербург опасный город. Особенно для шпионов. Почему вы не уехали?
— У меня… у меня… дела, которые … я не мог сразу…
— Какие такие дела, Хинтерроу? Какие дела могут быть важнее жизни? Опомнитесь. А если бы я сейчас не проходил случайно мимо?
— Так это ваша инсценировка, генерал?! — внезапно понял англичанин, и осознал всю унизительность для себя ситуации с мокрыми брюками. — Вы… вы за это ответите!
Енгалычев усмехнулся:
— Я отвечу? Ну, нет. Это вы сейчас ответите, причем сразу на все вопросы, которые у меня к вам накопились. Вопрос первый: от кого вы получили чертежи подводной лодки Дворжицкого?
— Подлец! Я не буду ни на что отвечать, а вы и ваш император дадите во всём отчет короне!
— Как вам будет угодно, сударь; в Фонтанке места много, — сухо поклонился генерал, развернулся и пошёл прочь. А трое бандитов — или не бандитов? — снова обступили Хинтерроу. Главарь вынул свой страшный нож, хриплый — гирьку на ремне, а третий — молоток на длинной ручке. И тут сэр Адриан отчетливо осознал, что сейчас его убьют уже без дураков. А кто там даст отчёт короне, и даст ли вообще — об этом он уже не узнает…
— Господин Енгалычев! — взвизгнул он, совсем, как поросенок на бойне, — Стойте! Вы меня не так поняли!
Но тот уходил, не замедляя шага и не думая оборачиваться. Громила со шрамом занёс уже руку; звенел ремень, так стремительно вращая гирю, что она слилась в один сплошной чёрный диск.
Хинтерроу в отчаянии упал на колени и простёр руки к удаляющемуся генералу:
— Ваше превосходительство!! Простите!! Всё, что угодно, всё, всё!!
Енгалычев, наконец, остановился, но не оборачивался. Он стоял, как бы раздумывая: всё-таки уйти или вернуться? Прошло несколько ужасных для англичанина секунд. Его цепко держали за ворот, нож опять упирался ему в горло; бандиты смотрели в спину генералу и только ждали сигнала, того или другого. Неужели конец? ах он, дурак…
Енгалычев всё-таки обернулся.
— Ну? Первый вопрос.
— Старший чертёжник Главного инженерного управления Военного министерства Цимбалевич, ваше превосходительство!
— Ещё один поляк… А кто в Главном штабе? Я имею в виду план строительства крепостей на западной границе.
— Ротмистр Довбор.
— Довбор-Мусницкий?
— Точно так, он самый!
— Опять ясновельможный пан. А в МИДе? Живей, Андрюшка!
— Титулярный советник Никитин.
Енгалычев кивнул головой — англичанина сразу же отпустили — и пошёл прочь; трое громил заторопились следом. Все сели в одну карету; когда отъехали, генерал сказал:
— Да, запашок ещё тот. Обделался наш британский лев. Качественно ты его, Виктор, напугал! Пари держу — всю свою жизнь вспомнил.
— Его бы за такие дела натурально надо было в Фонтанке утопить, — хмуро ответил Таубе, сдирая со щеки приклеенный «шрам». — Готовить цареубийство в стране пребывания…
— Хинтерроу нам полезнее живой. Он же не станет докладывать начальству, как с перепугу заложил всю агентурную сеть… Значит, останется и сама сеть. Тогда мы сможем качать через неё на Альбион ложные сведения. А когда объем нашего вранья станет значительным и нанесет англичанам уже большой ущерб, ты поедешь в Лондон и напомнишь сэру Адриану его сегодняшнюю откровенность.
— А что вы решили с Громбчевским?
— То же самое. Мы его… повысим. И в звании, и в должности. Засиделся он уже в поручиках.
— Второй канал для ложных сведений?
— Да, подтверждающий первый; иначе не поверят. Начнем растить из поручика генерала — пусть он сделается для англичан сверхценным агентом! Мы начали сейчас, Виктор, операцию на десятилетия вперед. Доделывать это придется уже тебе: я не доживу. Генерал-адъютант Обручев согласовал вчера у государя твою кандидатуру как моего будущего преемника. Начинай входить в дела; хватит тебе бегать с револьвером, пора воевать головой…
Теперь о завтрашней операции. Мы выяснили подлинную личность Лобова и нашли человека, знавшего его смолоду. Настоящие его имя и фамилия — Архип Шеломаев, личный почетный гражданин города Новоузенска Самарской губернии. Сын уважаемого купца. Когда ему едва стукнуло восемь лет, он умышленно, за мелкую обиду, спалил соседский дом. Отец едва откупил в тот раз Архипку от исправительно-воспитательного отделения за большие деньги[177]… Тогда уже этот человек не признавал ни в чём себе отказу. Общество считало это отроческим капризом, особенностью характера; полагали, что жизнь научит сдерживаться. Но Шеломаев показал, что сдерживаться он не собирается. Пятнадцати лет отроду влюбился без памяти в дочь местного исправника, умницу и красавицу, но был прогнан ею со смехом. Когда исправник по службе уехал в дальнюю волость, мальчишка забрался к нему в дом и убил мать и дочь. Топором. И сбежал так, что его не сыскали. У несчастного отца отнялись после этого ноги. Он жив до сих пор; ему восемьдесят семь лет. Когда узнал, что мы нашли Шеломаева-Лобова, очень просил привезти его сюда. Поглядеть этой гниде в глаза… Так что, Виктор — уважь старика. И ещё. Послезавтра 21 сентября; Пересвет пойдёт за новой добычей, чтобы убить дополнительно две живые души, мать с будущим дитятей. Прикончи эту сволочь.
Холодным сентябрьским утром, когда было ещё темно, Упразднённый переулок закупорили с обеих сторон два длинных закрытых диллижанса. Копыта лошадей были обмотаны тряпками. Из диллижансов без шума высадились стрелки роты по охране учреждений Военного министерства, и рассредоточились по переулку. Они выставили посты около тех домов, где, по сведениям, проживали люди петербургского «короля», и приняли оружие наизготовку.
Непосредственно к воротам лобовского дома подошли четверо: майор Таубе, штабс-капитан Сенаторов, ротмистр Несвицкий и поручик Артлебен. Все, кроме барона, были в панцирях офицерского образца, но без шинелей и без сабель, только с револьверами в кобурах. На груди у майора тускло блестел Владимир с бантом.
В это же время в кабинет к министру внутренних дел входил Енгалычев. Граф Толстой начинал свой рабочий день в семь часов утра, раньше всех в столице, и был удивлен появлением генерала без предварительной записи. Он, разумеется, знал о характере службы этого человека, поэтому сразу понял, что ничего хорошего сейчас не услышит.
— Прочтите, ваше сиятельство, — протянул генерал министру четвертушку бумаги. Там, хорошо знакомым Толстому почерком, было написано:
«Д.А.
Дело об убийствах в Петербурге беременных женщин, что я поручал Вам в мае месяце, передать военной разведке. — В их распоряжения не вмешиваться, но всячески содействовать. — Я принял решение о внесудебном решении данного вопроса.
Благово, и особенно Лыкова наградить.
А.»[178]
— Что требуется от меня? — спросил Толстой, убирая записку в стол. — Кроме наград моим подчинённым…
Начальник разведки посмотрел на каминные часы.
— Через пятнадцать минут начнётся штурм одного дома в Коломенской части. Требуется не мешать.
Граф звонком вызвал знаменитого Романченко, бессменного секретаря четырех последних министров внутренних дел.
— Немедленно соединить меня через телефон с градоначальником… Что ещё, генерал?
— Скоро с заведующим Петербургским Охранным отделением подполковником Судейкиным произойдет несчастье: его убьёт собственный секретный агент. Прочтите пока признание этого агента, некоего Дегаева.
Толстой взял протянутую рукопись, углубился в чтение и очень скоро его залысины сделались пунцовыми.
…Таубе требовательно стукнул кулаком в калитку один раз. Открывшему её плечистому дворнику без разговоров выстрелил в грудь, перешагнул через упавшее тело. Офицеры ворвались во двор.
— Помните, господа — пленных не брать! Пересвет будет защищать Лобова; эти двое мои, остальные ваши.
И барон кинулся стремительно по чёрной лестнице на второй этаж. Остальные оперативники рассыпались по дому.
Услышав первый выстрел, Пересвет вскочил с дивана. В последнее время он спал в гостиной, перед дверью в спальню хозяина, не раздеваясь. Лобов тоже завозился у себя, крикнул:
— Посмотри, что там?
И щелкнул курками ружья.
Громила не успел сделать и шага: дверь чёрного хода с грохотом влетела внутрь. В проходе показался молодой офицер с крестом на груди, высокий, стройный, широкий в плечах и узкий в бедрах. Спокойно вошёл в комнату, убрал револьвер в кобуру, снял и положил на горку фуражку..
— Ты, что ли, Пересвет?
— Ага, — сделал шаг ему навстречу гигант, и так же спокойно посмотрел на незнакомца с высоты своего роста.
— От Лыкова тебе привет. Поручил мне оторвать твою тупую башку. Сам не может — едет еще из Сибири; так меня прислал.
— Жив, значит, Лыков? Хитры, собаки…Эх! Ну, он-то наверное бы оторвал, — согласился Пересвет, — здоровый, чёрт; а ты, сморчок, куды полез? А полез — держись!
Он без дальнейших разговоров прыгнул на офицера и нанес ему страшный удар в голову. Но не попал. Таубе нырком ушел ему под руку, одновременно его кулак описал дугу и ударил великана под сердце.
На этом схватка закончилась. Майор отошел к горке, не спеша надел фуражку, глянул на Пересвета. Тот стоял посреди комнаты и тщетно пытался рассмотреть свои ладони — он их не видел. Всё вокруг словно заволокло туманом. На ватных ногах ученик басонщика медленно отошёл в угол и сел там. Белое в глазах сменилось красным, в ушах гудело. Откуда-то издалека до него донесся едва слышный голос:
— Эй, Пересвет! Пересвет!
— Чево? — спросил он, слепо озираясь.
— Ты людей-то много убил?
— А… люди — мусор…
— Понятно. Ну, приготовься — они там тебя ждут.
Таубе отвернулся от умершего Пересвета, прислушался. Внизу под ним хлопнул выстрел, затем второй, слышался топот ног; его офицеры зачищали дом. Барон подошёл к лобовской спальне, стал сбоку и ногой толкнул дверь. Изнутри громыхнуло, и заряд волчьей дроби разнёс зеркало напротив. Таубе прижал пальцы левой руки к виску, постоял так секунду и резко присел. Второй заряд пробил тонкую перегородку навылет, картечь прошла над самой фуражкой.
Майор вынул из кобуры револьвер и шагнул в спальню. Лобов, полуодетый, стоял с дымящейся двустволкой в руках и смотрел на него с ненавистью.
— Загрызу сволочь…
— Здорово, Шеломаев.
Лицо петербургского «короля» дрогнуло, стало растерянным.
— Старик исправник ещё жив; просил передать вот это…
Таубе выстрелил бандиту прямо в серде; того отбросило на стену, но он устоял.
— … а его императорское величество — вот это.
Вторая пуля разнесла Лобову-Шеломаеву голову.
Через минуту на дворе сошлись все четверо офицеров. У Сенаторова ухо висело на лоскуте кожи, кровь бойко лилась на шитый золотом погон. Его перебинтовали, затем команда Таубе уселась в закрытую коляску и быстро укатила. В городе начало уже светать.
Глава 37. Возвращение
Уже на следующий день, как оказался в Петербурге, Лыков поехал в Упразднённый переулок. Он сразу почувствовал, что отношение к нему в Департаменте полиции изменилось. Извлечения из многостраничного рапорта Алексея о перенесённых приключениях были представлены государю, и тот изволил начертать на полях: «Достойно наивысшей похвалы». В самый день приезда сыщика принял и обласкал министр. Плеве загадочно улыбался и сочинял наградную реляцию удалому коллежскому асессору, а уж Благово ходил вокруг своего ставшего знаменитым ученика кругами и всё пытался его подкормить. Сам Павел Афанасьевич тоже был у государя на виду и даже удостоился личной аудиенции; ходили слухи, что ему дадут ключ.[179]
Наверху было признано, что именно Лыков, с риском для жизни совершивший полугодичную командировку в Забайкалье и Манчжурию, выяснил заговор с целью цареубийства. Благово кстати напомнил про февраль 1881 года, когда Алексей пролил свою кровь, спас от покушения в Нижнем Новгороде предыдущего императора, но награды за это так и не получил. Сыщика ожидало какое-то серьёзное отличие; пока же дело, которым он занимался, было строго засекречено — ещё не все его фигуранты ответили за содеянное… В частности, Корпус жандармов и столичное градоначальство были в полном неведении относительно операции разведки и участия в ней некоторых чиновников Департамента полиции.
Одним из неожиданных следствий опасной командировки стали предложения МВД по административной реформе. Товарищ министра Иван Петрович Дурново спрашивал мнения Алексея: не стоит ли разделить генерал-губернаторство Восточной Сибири на Сибирское и Амурское, с целью улучшения управления огромными территориями.[180]
И, наконец, Лыкову дали три дня отпуска и выделили служебный экипаж. В нём сыщик и подъехал к дому Озябликова, как только смог освободиться от всех важных аудиенций. На углу Упразнённого переулка и Витебской улицы он увидел городового; этого раньше не было. Получалось, что он словно бы караулит Власа Фирсовича.
В доме было тихо, как при покойнике. Сожительница Озябликова, осунувшаяся и подурневшая, с синими кругами под глазами, не спрашивая, отвела Алексея к хозяину, как будто его ждали. Со времени штурма дома Лобова минуло три недели; по словам Благово, отставной штабс-капитан за это время ни разу не вышел на улицу, зато зачастил доктор. Из всего воинства питерского «короля» Озябликов остался один: кого не застрелили разведчики, тех арестовала полиция.
Лыков входил к другу своего покойного отца с тяжёлым сердцем. Он не мог отпустить его, как отпустил Челубея — не ему решать такой вопрос. Но даже будь его, Лыкова, воля, он не простил бы этому человеку его преступления. Как мог боевой офицер, дававший присягу, дойти до участия в покушении на государя? Поэтому, когда коллежский асессор ступил в знакомый кабинет, лицо его было печальным и суровым.
Влас Фирсович лежал на диване в шлафроке; грудь его была перебинтована, в комнате остро пахло лекарствами. Совсем недвижимые, исхудалые восковые пальцы, едва заметное дыхание, провалившиеся вглубь черепа глазницы. Разительная перемена произошла с бывшим начальником лобовского штаба: за те шесть месяцев, что они не виделись, он состарился лет на тридцать. Было шестьдесят — крепкий, уверенный в себе человек, с твердой походкой и ясным пониманием жизни. А теперь — девяносто; дряхлая развалина, живой труп.
Услышав шаги, Озябликов нехотя приподнял веки, увидел Алексея — и весь дёрнулся и даже попытался приподняться на локте.
— Жив!..
Лыков мигом подсел к больному, взял его бессильную ладонь в свою руку:
— Как же так, Влас Фирсович? Что это такое?
— Ты жив… слава Богу!.. Вот, Алеша… — хрипло, чуть слышно сказал Озябликов, — сьел… сам себя сьел изнутри… Застрелиться хотел, когда случилось… дочерей пожалел — они у меня сильно верующие… Но всё равно убил себя, только медленно, мучительно… терзаниями запоздалыми убил… что на государя посягнул… а когда Елтистов в Сибирь уехал тебя стрелять… отпустил его, не придушил… а мог… Побоялся, себя пожалел… а когда телеграмма от кержака пришла, что ты убит — плакал тайно… А ты живой… Это подарок… лучший мне подарок перед смертью! Спасибо, что пришёл, не побрезговал… Обманул, значит, этих? Молодец… А что Челубей — тоже живой?
— Жив и здоров. Я отпустил его в Америку. Его взаправду чуть не убили, не я, а люди Бардадыма. Мы их там выжгли, весь гадюшник, подчистую… Одна девушка, чеченка, его выходила, с того света вернула. Они вместе уехали; начнут там новую жизнь — Бог им в помощь.
— Хорошо… А Елтистов?
— Стрелял мне в спину до трёх раз. Я был в бурке.
— Эх, вольно-оправится… — усмехнулся кончиками бесцветных губ штабс-капитан. — Кассир — он и есть кассир… А я умираю. Я ещё тогда хотел умереть, в ту ночь… Схватил револьвер и выскочил на улицу; пусть в бою убьют… А там солдаты… Не мог. Были б полицейские — ты уж извини меня, Алеша — я бы смог, и погиб бы там… а в русского солдатика стрелять рука не поднялась… Вернулся в дом… ждал, ждал… а ваши всё не идут… От ожидания этого и заболел… Тюрьмы боялся, на старости-то лет… и перед дочерьми стыдно… А потом стыдно стало за другое: что сына своего единственного друга убить дозволил… а тут Бог услышал… услышал…
И вдруг испугался:
— Ты не арестовать ли меня пришёл?
Вцепился слабыми пальцами в ладонь Алексею, задрожал, как в ознобе.
— Нет, нет, — поторопился успокоить его Лыков, — в таком состоянии арестовывать нельзя, я начальству объясню! Живите дома, сколько получится. Никто вас не тронет, обещаю.
— Спасибо… Скорей бы уж, Алеша… Устал… А всё хороший нынче день; помирать уже можно — ты живой… Ты простил ли меня?.. Прости, Алеша… прости, ежели можешь…
Алексей молча, по-сыновьи, поцеловал Озябликова в жёлтый лоб, перекрестил и вышел.
Вечером того же дня Влас Фирсович умер. Лыков приехал на отпевание. Вдова рассказала ему, что после его ухода и до самой своей смерти муж был, не как в предыдущие дни. Он заметно воспрял духом, скушал куриного бульону и велел позвать священника. Исповедовался, соборовался, простился с ней и с дочерьми — и благостно преставился. Так и сказала… Благостно и в душевном спокойствии. Она так устала три недели наблюдать, как от непонятной болезни угасает близкий ей человек, и хотя бы христианский конец его смягчил немного эту боль. Предсмертную душеспасительную в Озябликове перемену вдова отнесла к появлению Лыкова — и не безосновательно — и очень была ему за это благодарна.
— Так всегда богохульничал и ругался, мучал нас этим, и ничего поделать было нельзя, только молиться за него. А поговорил с вами — и к Богу-то и возвратился! Спасибо вам, Алексей Николаевич.
Похоронили старого штабс-капитана в Зимнюю Казанскую[181] на Богословском кладбище, среди могил умерших в Военно-сухопутном госпитале офицеров. Погребли его торжественно, с протоиреем, четырьмя табуретами для орденов, катафалком и покровом первого разбора. Лыков про себя решил поставить Власу Фирсовичу на собственные средства памятник. Хоть Озябликов и отпустил негодяя Елтистова его, Лыкова, убивать — совесть его того не выдержала и сгубила порядочного в душе человека… Дело было ещё в том, что теперь Алексей стал богат. Там, на Нижней Каре, он сдал в казну двадцать два пуда золота, найденного им в подвалах «губернаторского дворца». Под слоем углей обнаружилась потайная комната со станком, а в ней — огромные сокровища сибирского Аль-Рашида. По закону, Лыкову полагалась треть от стоимости возвращённого; выходило на круг девяносто семь с лишним тысяч рублей. Алексей уже выделил хорошую сумму сестре в приданое, и теперь подбивал Павла Афанасьевича съездить на его счёт месяца на три на Платтенское озеро[182], подлечиться. Учитель стеснялся, отказывался, но начал уже потихоньку поддаваться (со здоровьем у него становилось совсем плоховато).
Лучше же всего получилось с Варенькой Нефедьевой. Нижегородская любовь Лыкова, наследница огромного имения, стала теперь для коллежского советника не столь далека и надоступна. С таким капиталом Алексей решился вторично навестить барышню и даже испил у неё чаю. На неуклюжие расспросы его про женихов, Варенька подняла на Лыкова свои дивные серые глаза и сказала:
Лучше же всего получилось с Варенькой Нефедьевой. Нижегородская любовь Лыкова, наследница огромного имения, стала теперь для коллежского советника не столь далека и надоступна. С таким капиталом Алексей решился вторично навестить барышню и даже испил у неё чаю. На неуклюжие расспросы его про женихов, Варенька подняла на Лыкова свои дивные серые глаза и сказала:
— Какие ещё женихи, Алексей Николаевич? Я же сказала, что буду вас ждать; вот я и жду.
От таких слов отважный сыщик совсем смутился и дал стрекача, но встреча с Варварой Александровной теперь грела его. Хогешат же вся осталась в прошлом, как сон. Ой, пора, пора собирать сватов…
Почти полгода Алексей ходил по ножу, ежедневно рискуя быть разоблачённым и зарезанным. Теперь он заново осваивал прежнюю жизнь столичного чиновника. Так непрывычно было чувство покоя и защищенности! Можно почитать дома на диване новый роман земляка Боборыкина. Можно попить в гостях у Благово чаю «кохусин розанистый» и побороться с его могучим Василием Котофеичем. А потом скататься в воскресенье в невыносимо красивый осенью Павловск. Или сходить в Мариинку. Хорошо… Он, Лыков, проехал и прошагал по высочайшему повелению пятнадцать тысяч верст, переплыл Амур и побывал в Китае, столкнулся с сотнями новых людей. Шесть раз его пытались убить — то московские бандиты, то кавказский абрек, то сибирские варнаки. Из Питера специально был послан человек, чтобы выстрелить Алексею в спину. А он жив и даже не был ранен! Нашёл и потерял нового друга и любимую женщину. Спас от гибели царскую семью. Перебил, выполняя поручение, два десятка человек — и всем им гореть в аду. Сделался материально независим. В целом, неплохо… Скоро, конечно, опять что-нибудь свалится на голову; долго ему ещё, по морской терминологии Павла Афанасьевича, кренговать и найтовить[183] всякую нечисть — но пока можно отдохнуть.
Вечером после похорон Озябликова Лыков и Таубе увлечённо сворачивали целковым головы. Они сидели в «Медведе», в отдельном номере, пили коньяк и хорошо молчали. Говорить не хотелось — было покойно и уютно. Виктор получил полчаса назад от Алексея дневник своего отца. Он был ошеломлён этой неожиданной находкой: начал было листать, потом закашлялся, шмыгнул не по-баронски носом и поторопился спрятать старую тетрадь во внутренний карман мундира. Сказал скупо:
— Я не знал его совсем; он оставил нас, когда мне было два года. От отца не уцелело даже записки — мать всё уничтожила. Я прочту это потом, один…
Снова помолчали, потом вспомнили про вензеля и ещё раз выпили за них. Военный министр Ванновский только что выхлопотал барону звание флигель-адъютана. Это была высокая по нынешним временам награда. Александр Второй успел наплодить 396 «флигелей», чем совершенно обесценил это звание. Нынешний же император жаловал с большим разбором (Таубе оказался всего тринадцатым), и отличие являлось выдающимся, к большому удовольствию Виктора.
Затем поговорили о Буффалёнке и его будущем в России. Таубе неожиданно предложил взять его под свою опеку в военную разведку. Пообтесался заграницей, знает английский, как родной… Готовая легенда для долгосрочной засылки. Барон употребил загадочное слово «нелегал». Лыков не знал, что оно обозначает, но спрашивать постеснялся. Пробурчал только: «пусть чуток подрастёт». Выпили за Буффаленка и снова замолчали.
— Эх, Лёха, остался ты опять без жены, — лениво съязвил, после долгой паузы, новоиспеченный флигель-адъютант. Сыщик ещё за жарким излил ему историю о своей неудавшейся любви к прекрасной чеченке, а тот запомнил.
— Что же делать, ежели всех их вот такие, как вы с Челубеем, разбираете!
— Отговорки, друг мой, отговорки. Лермонтов был очень некрасив: низенький, смуглый, сутулый… неуверенный в себе. А бабы его любили! Не все, правда…
— То Лермонтов. А я Лыков. Ладно, немец-перец-колбаса — выпей лучше с исконно русским человеком!
— А ты знаешь, смерд, что род баронов фон Таубе известен с тринадцатого века? И что бароны мы сразу в трёх ипостасях — римские, шведские и российские. А были ещё и польские…
— Всё равно немец-перец!
— Эх, Лешка — если бы все русские любили Россию так, как люблю её я, фон Таубе, много меньше делалось бы в нашей с тобой стране подлостей и глупостей. Так что, лапоть нижегородский — давай выпьем за Россию!
— За Россию!
Жизнь продолжалась, и служба тоже; враги не переводились, и зло по-прежнему таилось за углом. Обоим им были ещё уготовлены пули, и они об этом знали. И много им предстояло славных и опасных дел, что, в целом, их устраивало — такие были люди…
Глава 38. С@@@@ь Судейкина
Последние два месяца Судейкин много нервничал. Цепь событий, вроде бы не связанных между собой, смущала его. Неожиданно уехал в Лондон Хинтерроу. Правда, в начале декабря появился от британцев новый агент, мистер Мак-Кулох, и всё опять вроде бы наладилось. Но вслед за Хинтерроу пропал верный Збышко-Загура, правая рука, ближайший помощник. Через неделю обнаружился на Горячем поле, под кучей мусора, с проломленным теменем. В сыскном сказали: обычное дело, у нас в столице это запросто; будете по ночам шляться где попало, и вас так же найдут…
Неожиданным и самым страшным ударом стало истребление всей шайки Анисима Лобова. Сведения об этом происшествии тщательно скрывались, но подполковник прорвался-таки к Путилину и тот, плотно закрыв дверь, под большим секретом рассказал:
— Мерзавец этот, Лобов, давно уже был у нас на примете. Вы вот не знаете, а я открою: он являлся «королём» преступного мира Санкт-Петербурга! Ни одно значимое преступление в столице не совершалось без его ведома. Но Лобов решил распространить свою власть и на Москву, и с этой целью послал туда двух опытнейших убийц. Не слышали об этом деле? Вот, а мы всё знаем! В июне в Первопрестольной застрелили средь бела дня московского «короля» по кличке Анчутка. Стрелявшим удалось тогда скрыться, но московские парни обиделись, провели своё расследование и в точности установили. Ну и… той же монетой! Приехали к нам целой командой, рано утром ворвались в дом к Лобову и всех там кончили, включая даже и канарейку. Когда мы подоспели, там уж одни покойники лежали…
— Что, всех прямо так в мёртвую и положили?
— Всю головку. Лобова самого в первую очередь; потом был там у него некий Чулошников, беглый в розыске — и его. Затем еще Пересвета — это кличка такая, лобовский первый телохранитель. Жуткий громила — каторга по нему давно рыдала… Этот пытался защищать хозяина, но и сам погиб, и Лобова не спас. Ну и там по мелочи, вам их и знать-то незачем: Озябликов, бывший офицер; Елтистов, бухгалтер; дворники…
— И что, никого не поймали?
— Да не больно-то и ловили. Тогда как раз приезжал в столицу наследник королевства Швеции и Норвегии — не до мазуриков было. А по правде сказать, так и черт с ними! Чем больше они друг друга перебьют, тем легче нашему брату, полицейскому. А?
— Иван Дмитриевич, мой агент сообщил, что в этом побоище участвовали солдаты. В форме, с ружьями. Как это может быть?
— Какие ещё, батенька, солдаты? Плюньте вашему агенту в глаза. Деньги, стервец, хочет выцыганить. Мой агент, например, тоже донёс, что видел там монахов. Может, Лавру запросить — не вела ли она каких операций? Я своему дураку затрещину дал и выгнал, и сразу все монахи пропали из донесения; и вам то же советую.
После этого разговора Судейкин вернулся к себе подавленный. Кто же теперь на акт пойдет? Что скажет Владимир Александрович?
Однако великий князь, покровитель и вдохновитель, повёл себя странно. Видимо, он уже знал из своих источников о разгроме банды Лобова, потому, как новость эту, высказанную по телефону, не дослушал, наорал на подполковника и велел ему больше не звонить. И не писать, и не встречаться. Никогда.
Попробовавши, вопреки запрету, всё же увидеться с Владимиром Александровичем, Судейкин натолкнулся на такое металлическое отчуждение и даже ненависть, что опешил и растерялся. Князь грубо прогнал и разве что не ударил его… И это после того, как вместе задумали и раскрутили такое дело!
Посидев и поразмыслив, подполковник понял, что «дело» можно теперь забыть. Заказчик почему-то отозвал свой заказ. А непосредственный исполнитель переоделся в саван…Может, оно и к лучшему? Оставил бы новый император Георгия Порфирьевича в живых после такого? Одного ответа на запрос генерала Черевина о благонадежности Пересвета достаточно, чтобы уничтожить подписавшего его. И если бы Владимир Первый захотел убрать свидетелей… Лучше уж, как и замышлялось изначально, вознести на небо графа Толстого. Занять освободившееся место, убить затем при задержании Дегаева и укрепляться себе потихоньку при нынешнем государе. Быть министром тоже нехреново. А может, и великого князя за компанию шлепнуть? Для спокойствия…
Приняв такое решение, Судейкин незамедлительно начал действовать. Предупредил графа, чтобы тот опасался на приемах дам в муфтах! Якобы получены сведения о готовящемся покушении. А мимо полпивных на Аптекарском острове пусть ездит спокойно… Кстати выехал на родину Дегаев, посланный во Францию с целью заманить в ловушку «последнего из великих» Тихомирова. Можно было начинать партию и срывать банк.
16 декабря 1883 года Судейкин получил от своего лучшего агента сообщение, что тот прибыл из-за границы с интересными новостями и ждёт его к шести часам вечера на своей квартире на Невском проспекте, 91. Это была вторая квартира Дегаева, имевшая выход во дворе дома 8 по Гончарной улице; в ней он проживал под фамилией Яблонский.[184] В отсутствии хозяина Судейкин нередко использовал это место в личных целях, а именно водил туда чужих жен. Привратник квартиры, отставной унтер-офицер Суворов был сотрудником Охранного отделения.
В последнее время Георгий Порфирьевич, что-то почуяв, ходил на встречи со своими агентами только в сопровождении телохранителя. Им являлся собственный племянник Константин Судовский, крепкий молодой человек, выписанный для этих целей из Киевского жандармского управления. Инспектору секретной полиции было известно, что революционеры давно хотят его убить. Год назад при разгроме динамитной мастерской Грачевского он обнаружил плоскую бомбу, специально сконструированную для террористки, и одновременно его агента, Осмоловской: она должна была принести её в дамской сумочке на встречу с подполковником. Были и другие попытки. Поэтому Судейкин был всегда настороже, носил постоянно в кармане заряженный револьвер, в руке трость со встроенным стилетом, а под сюртуком — стальную кольчугу.
Однако на этот раз полицейского привратника в квартире (под несчастливым номером 13) не оказалось — Дегаев заранее отослал его на другой конец города с поручением. Вместо него гостей дожидались два террориста, Конашевич и Стародворский, приехавшие с Дегаевым из Швейцарии; они были вооружены кусками разрубленного пополам лома. Как только Судейкин, сбросив шубу в столовой, быстро прошел в гостиную, его агент выстрелил своему патрону в спину, в упор (пуля пробила печень). После этого Дегаев немедленно выскочил из квартиры в подъезд и убежал, отправившись сразу на Варшавский вокзал. Его поспешность понятна: провокатор вполне обоснованно допускал, что, покончив с жандармами, террористы возьмутся за него.
Судовский в это время снимал шубу в передней. На него налетел из засады Конашевич и первым же ударом свалил юношу на пол. Одновременно в гостиной Стародворский напал на раненого подполковника, но менее удачно: лом скользнул по краю черепа и сломал жандарму левую ключицу. Тот бросился назад, к выходу, но увидел там второго террориста и метнулся в ваттер-клозет. Судейкин пытался запереться изнутри, чтобы достать здоровой рукой револьвер. Стародворский, не отставая, бегал за ним следом по квартире, нанося обрубком тяжелого лома удар за ударом. Он вышиб дверь в уборную; жандарм, обливаясь кровью, опять выскочил в коридор. И тут убийца попал, наконец, ему так удачно по темени, что инспектор секретной полиции рухнул на пол… Здесь к Стародворскому присоединился из передней Конашевич, добивший к этому времени племянника, и вдвоем они превратили голову подполковника в кровавое мессиво…
Довершив убийство, террористы спокойно умылись, почистились и ушли. Явившийся через час с чаем и закусками полицейский служитель обнаружил залитую по щиколотку кровью конспиративную квартиру и два лежащих тела. Судейкин был мёртв и жутко обезображен, Судовский же еще дышал. Его на карете доставили в Рождественский барачный лазарет, где молодой человек успел дать показания, после чего тоже скончался.[185]
Так закончилась жизнь русского правоохранителя и авантюриста, отца полицейской провокации, гения политического сыска подполковника Георгия Порфирьевича Судейкина.
Послесловие
Так, для кого удачно, а для кого трагически, закончилась совместная операция полиции и военной разведки под кодовым названием «Между Амуром и Невой».
Расскажем теперь коротко о дальнейшей судьбе некоторых участников описанных нами событий.
Сергей Дегаев после убийства Судейкина бежал через Швецию во Францию. В этом путешествии его сопровождал, а больше конвоировал опытный польский боевик Куницкий, имевший приказ от «Народной воли» застрелить Дегаева в случае попытки ареста его властями. В Париже состоялся суд. Патриархи (Тихомиров, Герман Лопатин, Марина Никанорова и кто-то ещё) приговорили изменника, спасшего себе жизнь повторной изменой, к изгнанию в Америку. Департамент полиции объявил награду в 10 тысяч рублей только за сведения о местонахождении убийцы. Дегаева тайно вывезли в Лондон — с Лондона выдачи нет! — и оттуда переправили вместе с женой за океан. Там он стал профессором математики (всё-таки артиллерист) под именем Алегзендер Пелл; умер в 1920 году в городе Вермингтон штате Южная Дакота в возрасте 66 лет.
На похоронах Судейкина полиция арестовала человека, ведшего себя подозрительно; это оказался Степан Росси, член группы приехавших из Парижа террористов. Он и назвал полиции имена непосредственных убийц. Один из них, В.П.Конашевич, вскоре после ареста сошёл с ума и умер в тюрьме. Н.П.Стародворский, давний секретный агент Департамента полиции (!), предупредивший начальство о подготовке покушения ещё из Парижа (сообщение «затерялось»), получил большой срок; потом помилован и внедрён в партию эсеров и в польскую ППС. При жизни так и не был разоблачён, и умер в 1925 году, окруженный почётом «старого революционера».
Император Александр Третий, по рапорту Толстого, назначил вдове Судейкина, оставшейся с тремя малолетними детьми без средств к существованию, солидную пятитысячную пенсию. Один из мальчиков, Сергей, сделался впоследствии знаменитым русским театральным художником.
«Дело Дегаева» сильно подорвало позиции и авторитет «Народной Воли». Окончательно добил её знаменитый Герман Лопатин, приятель Маркса, организатор успешного побега Лаврова и неудачного — Чернышевского, «светоч революции». В 1884 году он был послан Исполнительным комитетом из Швейцарии в Россию для восстановления партии. Пламенный революционер несколько месяцев ходил по Петербургу, таская в карманах полные списки партийного актива, с адресами и фамилиями (более двухсот человек), даже не зашифрованные. Видимо, полагал, что его, такого опытного конспиратора, полиции не взять — странное убеждение, если учесть, что до этого он уже трижды попадался… Лопатина арестовали прямо на Невском проспекте, списки прочитали, и на этом история «Народной Воли» практически закончилась.
В 1886 году совместной операцией российских и китайских войск республика Желтуга была разгромлена. Президент И.Фашши успел сбежать вместе с казной. Дальнейшая его судьба неизвестна: может, задрал уссурийский тигр или поймали хунхузы, но вполне возможно, что ловкий адвокат добрался до Америки и умер там богатым человеком. Министр внутренних дел П.Прокудин тоже бежал в тайгу, и тоже с двумя ящиками золоых самородков, но менее удачно. Пашка был выслежен своими многочисленными недоброжелателями, тяжело ранен и ограблен. Умер Прокудин в 1895 году в Благовещенске в бедности и забвении не очень пожилым ещё человеком. Ресторатор Руперт обосновался во Владивостоке; далее следы его теряются.
Комендант Нерчинского каторжного района полковник Н.А.Потулов отмочил такой фортель, что, вставь я его в эту книгу, читатель обвинил бы меня в дешёвом бульварном вымысле. Проиграв в очередной раз провиант на все три тысячи каторжных ртов на полгода вперед, он инспирировал поджёг арестантами якобы наполненных запасами, а на самом деле пустых складов. Когда три каторжника по его приказу запалили амбары, полковник набросился на них с саблей; двух зарубил, а третий смог убежать в тайгу. Зная связи Потулова с администрацией всего Забайкалья, этот человек прошёл тайгой до Иркутска и открыл произошедшее только генерал-губернатору Восточной Сибири. Лихой рубака был отдан под суд.
Б.Л.Громбчевский ещё долго вредил России. В 1894 году в должности начальника памирского населения он отвечал за снабжение отряда знаменитого полковника Ионова. Отряду было поручено вернуть из афганской оккупации под покровительство империи княжества Шугнан и Рошан; присоединение их выводило Россию к Индии. Громбчевский сознательно оставил Ионова без фуража и боеприпасов и тем самым сорвал поход. Он служил в Туркестане, затем в европейской части России, достиг звания генерал-майора и должности астраханского губернатора. За антирусские взгляды был в конце концов уволен из армии и доживал свой век уже в независимой Польше. В возрасте семидесяти лет написал три книги воспоминаний о Кашгарии и Памире, гонорар от продажи которых помог ему не думать о куске хлеба. (Вот бы кто-нибудь перевел их на русский…) В 1925 году вступил в переписку с Ф. Янгхазбэндом, прося его содействия в переиздании своих трудов в Великобритании. Скончался Б.Л.Громбчевский в 1926 году в Варшаве на семьдесят втором году жизни. Благодаря его стараниям и общему дилетантизму российской дипломатии, мы проиграли тогда тянь-шаньскую партию англичанам. Афганистан сомкнул свои границы с Китаем, и образовался тот странный аппендикс на его северо-восточной границе, который, помнится, столь удивлял меня в детстве. Русские так и не получили выхода к Гиндукушу. Сказать по правде, а и хрен бы с ним, с Гиндукушем; в нашей стране всегда хватало собственных, внутренних проблем…
Интересно сложилась судьба Френсиса Янгхазбэнда (в русских документах того времени его именуют Югунсбенд). В 1891 году разведчик попался: отряд Ионова захватил его возле могилы Базая, на русской территории. Чтобы не ехать под конвоем до Кронштадта, англичанин был вынужден дать слово офицера никогда более не посещать Памира… Янгхазбэнд прославился в 1903 году, штурмом взяв Лхасу и вынудив Далай-Ламу подписать с Британией торговый договор. За эту операцию он был посвящён в рыцари. Под конец жизни шпион сделался мистиком-богоискателем и создал Всемирный Конгресс Верований. Общество, кстати, существует до сих пор: его задачи — сближение разных религий, межконфессиональное общение — актуальны до сих пор. Умер сэр Френсис Эдуард Янгхазбэнд в 1942 году, когда Англия и Россия вместе сражались с фашизмом.
Великий князь Владимир Александрович так никогда и не смирился в душе с тем, что не он занимает трон Российской империи. У него были для этого основания. Когда умер цесаревич Николай Александрович и наследником стал огромный и туповатый медведь Саша, в императорской семье случилась паника. Великая княгиня Елена Павловна, самый образованный член семьи Романовых, приятельница Гумбольта, Бэра и Тютчева, требовала от Александра Второго своим указом «перескочить» через второго сына и назначить цесаревичем третьего, Владимира. И государь всерьёз обдумывал это (зная умственные способности Саши), но не решился обидеть его…
17 октября 1887 года случилась страшная катастрофа: на 277-й версте Курско-Харьковско-Азовской железной дороги, между станциями Борки и Тарновка потерпел крушение царский поезд. 21 человек погиб на месте, 43 получили ранения и увечья. Вся царская семья находилась в этом поезде, включая цесаревича Николая. Из них не пострадал никто, что явилось настоящим, необъяснимым чудом… Вагон столовой, где семья обедала в момент крушения, оказался полностью разрушен, сорокапудовая крыша провалилась внутрь. Говорили, что могучий император удержал её на вытянутых руках и тем спас своё семейство; но это лишь красивая легенда. Просто стены вагона наполовину сложились и задержали падение крыши. Так вот, вся верноподданная Россия бросилась в Петербург выразить августейшему семейству радость по поводу счасливого и чудесного избавления от смерти. Министры, генералы, великие князья прервали отпуска и лечение и приехали в столицу — все. Кроме Владимира Александровича и его супруги. Тот не счел нужным прервать… охоту во французских угодьях своего приятеля А.А.Половцова.
Государственный секретарь Александр Александрович Половцов был самым богатым человеком в России, благодаря своей женитьбе на единственной наследнице барона Штиглица, его воспитаннице М.Июневой. Умный и независимый, он пользовался уважением Александра Третьего. Тот поручал ему многие щекотливые вопросы, которые можно было доверить лишь этому человеку (наподобие реформы, уменьшавшей в будующем количество великих князей и ссорившей его исполнителя со всем царствующим домом). Более того, Половцов приходился свойственником императору, т. к. его жена, уже упомянутая Июнева, являлась внебрачной дочерью великого князя Михаила Павловича, коему правящий монарх был внучатым племянником. И вот 11 ноября 1887 года этот избалованный вниманием императора чиновник является представляться во дворец по случаю возвращения из отпуска, и натыкается на неожиданно холодный прием. После короткого и ледяного разговора с государем Половцова грубо выставляют из залы. Гофмаршал князь Владимир Оболенский объясняет ошарашенному магнату, что императорская чета крайне недовольна демонстративным хамством Владимира. Александр Третий, в частности, сказал: «Ведь если бы мы все были там убиты, то Владимир Александрович вступил бы на престол, и для этого тот час же приехал бы в Петербург. Следовательно, если он не приехал, то потому только, что мы не были убиты». («Дневник государственного секретаря А.А.Половцова», И. «Наука», М., 1966 г., т.2 стр.101).
Стань этот человек императором, возможно, многое в новейшей русской истории сложилось бы иначе. На голову выше своего царствующего брата по уму и образованию, пользовавшийся заслуженным уважением как гвардии, так и интеллигентной части общества, он был сторонником конституционной монархии. Владимир Первый, весьма вероятно, дал бы России сословное представительство на пятнадцать лет раньше Николая Второго. И тогда, как знать — политические партии успели бы окрепнуть, а избиратель приобрел бы привычку бороться за свои интересы законными парламентскими средствами, а не штыками и бомбами… Жаль, что история не знает сослагательного наклонения. И потом — будучи умнее брата, Владимир не обладал его волей и твёрдостью; а мы знаем, до чего довел страну последний — безвольный — самодержец.
Когда Владимир Александрович в 1909 году умер, его вдова, та самая Михень, не прекратила поползновений на престол. Император когда-нибудь, да помрёт. Наследник болен неизлечимой гемофилией, а брат императора, Михаил, потерял права на трон вследствии женитьбы на дважды до того разведенной даме весьма скромного происхождения… Министр юстиции И.Г.Щегловитов по её запросу объяснил великой княгине, что трона Владимировичам не видать, поскольку их мать осталась после венчания лютеранкой. Уже на следующий день после этого разъяснения Мария Павловна приняла православие, и её дети притащили Щегловитову о том справку!
Российским императором в конце концов неожиданно стал сын Владимира, великий князь Кирилл Владимирович. В мутную пору февраля 1917 года, будучи контр-адмиралом и командиром Гвардейского флотского экипажа, он охранял в Царском Селе семью Николая Второго, лежавшую тогда поголовно в горячке. Узнав о революции в Петрограде, великий князь, единственный из всех Романовых, надел на шинель красный бант и повёл экипаж к Таврическому дворцу присягать Думе и Временному правительству. Оставив больных женщин с цесаревичем без охраны, в окружении пьяных дезертиров… Как только Николай Второй узнал об этом, он немедленно помчался на выручку, был блокирован на станции Дно и подписал отречение в обмен на право вернуться к семье. А Кирилл этим поступком спас себя и свою семью: благодарный Керенский отпустил его в Финляндию. И когда все прочие наследники престола, не вешавшие бантов, сгинули: кто в Петропавловке, кто в Екатеринбурге, кто в Алапаевске, Кирилл Владимирович 31 августа 1924 года объявил себя императором в изгнании… Сегодняшние Романовы, считающие себя наследниками российского престола — его потомки.
О ком ещё забыл рассказать? Красавец тобольский полицмейстер, а по совместительству главарь шайки конокрадов, через год после описанных событий угодил на каторгу. Происшествие это наделало тогда в Сибири немало шума.
Бродяга Цыплов получил свой срок за «политику» и отбывал его на Каре вместе с народовольцами. Продержался с ними несколько месяцев, и написал прошение о переводе его к уголовным — не смог ужиться с «гордостью русского народа». Об Иване Николаевиче Цыплове с большим уважением отзывался в своих воспоминаниях В.Г.Короленко. После революции вскрыли полицейские архивы и выяснилось, что храбрый бродяга был секретным осведомителем «охранки»…
Следы военно-топографической экспедиции, пропавшей в окрестностях Шайтан-озера, так никогда и не были отысканы, хотя власти очень старались.
И, наконец, несколько слов о московской подруге Челубея Наденьке Ламановой. В 1885 году она открыла-таки свою мастерскую с магазином на Большой Дмитровке (по другим данным — на Якиманке). Быстро вошла в моду, была популярна среди аристократии и творческой интеллигенции; исполняла заказы и Императорского двора. С 1901 года стала костюмером МХАТ, где работала до конца жизни. Именно её портрет закончил писать Валентин Серов за день до своей смерти. После революции Н.П.Ламанова создала советскую школу моделирования, содействовала восстановлению отечественной швейной промышленности. В 1925 году на Всемирной выставке в Париже получила Гран-При за модели с использованием русского народного костюма. Работы Надежды Петровны мы и сейчас ещё можем увидеть: её платье носят герои старых фильмов «Цирк», «Александр Невский» и «Бесприданница». Умерла Ламанова в Москве в октябре 1941 года: МХАТ уехал в эвакуацию, а старушку забыли… Урна с её прахом покоится на Ваганьковском кладбище. Мне приятно упомянуть, что она моя землячка: на её родине, в селе Шутилове Первомайского района Нижегородской области, Надежду Петровну ещё помнят и чтут.
Примечания
174 Один из видов служебного поощрения — личное благоволение императора; заносилось в формулярный список наравне с орденами и медалями.
175 8 сентября.
176 «Драгунская реформа» — реорганизация в 1882 году всех не гвардейских гусарских и уланских полков в драгунские, с унификацией и упрощением обмундирования; вызвала большое недовольство в армейской кавалерии.
177 В императорской России уголовная ответственность наступала с семилетнего возраста (с 1903 года — с десятилетнего).
178 Таковы особенности письма Александра Третьего: после точки, перед началом каждого нового предложения, он еще ставил длинное тире.
179 Сделают камергером.
180 В 1884 г. это было осуществлено; первым генерал-губернатором «усеченного» Восточно-Сибирского края был назначен генерал-адъютант А.П.Игнатьев, брат Н.П.Игнатьева и отец автора знаменитых мемуаров «50 лет в строю».
181 22 октября — праздник Казанской иконе Божией Матери.
182 Сейчас — озеро Балатон в Венгрии (курортная местность).
183 Кренговать — валить корабль на бок (для ремонта), найтовить — связывать, скреплять (талями и концами).
184 И дом, и квартира сохранились.
185 По другим данным, К.Д.Судовский выжил.
